Покуда ехали, я уж до Октавия дозналась основательно. Где привал, а то и в дороге, расспрашивала его. Вот чего он мне понарассказывал.

Князя Ворон на княженье Тёмн посадил. Непонятно, умолил ли Светла через то, что самому Светлу нелюбо глядеть, как человек человека рубит, или хитростью какой, но назначил своего верного ворона. Ворон всех Тёмн слепил ещё в начале времён, замешал в божью землю тьмы ночной – и вышел ворон. Столько он их налепил, желая Светла перегнать, всё небо своим птичьём заполонить, что чуть тьма вся не кончилась. И уж такой стаей они в небо поднялись, что солнце закрыли. Светл терпеть не стал, послал птиц-огневиц воронов разогнать. Стали огневицы воронов жечь, тьму из них выжигать. Посерели некоторые вóроны – так получились ворóны. Разлетелась стая воронья в ужасе и попряталась среди деревьев. Но не забыли они, для чего их Тёмн создал, поэтому часто в стаи сбиваются и сидят повыше на деревьях, ждут своего часа, а иногда смелеют и по небу летают огромными стаями, пытаясь солнце закрыть. Но только нет уж таких стай, как на заре мира. От того, что тьма в них, кровь человечью любят, как нечисть, и первые на поле битвы слетаются.

Воронам Тёмн дал дар речи, чтобы те могли пересказывать, что видали, кто с кем и где бьётся. А Князю их, конечно, написал душу колдовскую, пока Светл отвернулся. С колдовскою душой да речью быстро Князь научился человеком обращаться. Много у людей подглядел, да всё на поле битвы – так и стал воем, а потом и воеводой. Войско он среди умирающих набирает, колдовством их кровь останавливая, но рану не лечит, как Светлова невеста или лютый умеют, чтобы помнили всегда, что ждёт их, если Князя предадут.

Октавий сказал, что сам он тоже такой вой, их всех на северный лад вальравнами зовут, так как первейшую свою дружину Князь собрал в Нёдланде, где битв между людьми много из-за суровости этого края.

Я всё пыталась вызнать, за что Тёмн на Князя Ворон разгневался недавно, а Октавий клювом пощёлкал:

– Не знаю. И не моего ума д-дело! – говорит.

Рассказал, что может он в человека обратиться. Ну это я и сама догадалась после Лахейла-то. Не клювом же он меня защищать станет.

Конечно, как присели на ночь в охотницкой избушке подорожной, сразу мы его попросили нам человеком явиться. И удивились очень, когда пред нами предстал вой в кольчуге, с мечом, и одежда у него не из вранового пера, обычная, ткань да кожа. Высоченный он, чуть головой потолок не подпёр, и лицо у него красивое рийнское такое, нос с горбинкой, борода и волосы чёрные, на наёмничий лад короткие, глаза голубые. Да только особо на него не позаглядываешься, сразу видно, что почти мертвец перед тобой, нечисть: кожа бледная, висок пробит, кровью застыл, кость видать, и в глазу одном вместо белого кровь.

Горицвета глазами хлопает:

– Матушки, и вправду как нав ты, Октавий! Причём из Тёмновой нави прямиком. Хорошо, что ты в ворона обращаешься, а то днём с тобой на дорогу не выйдешь.

Он ничего не сказал. Вообще, если Октавия не спрашивать, так он часами молчал.

– А как так вышло? Кем ты был? – спрашиваю.

Видно, но не очень-то он про себя говорить хотел, и ответил только лишь от того, что Князь Ворон наказал меня слушать.

– Наёмником, караваны купеческие стерёг, которые в Тузулькес с Рийны ходили. Это от булавы. Добычу с дружками не поделил.

– Какую добычу, ты же с караваны стерёг! – Горицвета руками всплеснула.

– Купеческое добро. Хозяина и часть каравана нечисть околдовала, девки грудастые такие, а вместо ног змеиный хвост. Ажины, так, кажется, тузлары их зовут. Утащили за собой в степь. Кто остался, решили добро разделить. И вот.

Я прямо прочитала в Горицветиных глазах упрёк Князю Ворон за такого охранничка. Он, видимо, тоже взгляд этот понял, но ничего не сказал, нахмурился только, замолк.

– А почему, – говорю, чтоб в тишине нам давящей не сидеть, – одежда и вещи все при тебе. Они колдовские?

– Да, их Князь нам даёт. Вальравну из вранового обличья сразу в бой бросаться, некогда одеваться.

– Это со Светловыми ратниками? Мы видели, как вы с лучами солнца бились, – говорю.

– И с ними, и со слугами других Князей, если нужно.

– А расскажи про двор княжий, пока мы тут кашу варим. Кто там живёт, чего делаете? У меня вопросов ох как много!

Омрачилось прямо чело у него, представил, видимо, к кому попал. Сам-то он не шибко говорливый, а со мной, вот, придётся.

Начал Октавий про двор рассказывать, а я села записывать, заодно и самого Октавия зарисовала.

Живут они все на лесистой горе с вековечными соснами, на границе Светлоземского княжества и Нёдланда. Там, в тёмном лесу, стоят хоромы Князя прямо на деревьях, а лес зачарован и полным-полно в этом лесу чумок. Их специально вороны приносят со всех сторон, так что гора эта дурная, несчастием от неё во все стороны веет, люди туда не ходят.

Я спросила, а почему, где чумки, там завсегда вороны. Октавий сказал, что и вороны, и чумки просто вышину любят, на самые высокие деревья садятся. С воронами понятно, всё стерегут момент солнце закрыть, а чумки потому, что к солнышку тянутся, в светла-навь.

– Взгляд чумки человека сразу убивает. Вальравну просто плохо будет, взгляд у неё тяжкий, в душу бьёт, – Октавий рассказывает. – Я поднимал упавших чумок. Долго на неё не поглядишь.

– Но сколько-то поглядел! Расскажи, человеку её вовек не свидеть, какая она? – я чуть ли не подскочила в преддверии тайны.

– Грустная. Будто все слёзы мировые ей в глаза влили. Взгляд человечий. Комочек такой чёрный, ну младенец, его размера. Вся в чёрных перьях, когти у неё стальные, зубки. На когтях этих она медленно по дереву ползёт наверх. Иногда срывается, падает, мы тогда поднимаем. Или вороны, которые просто птицы, им от неё никакого зла.

– Ещё бы, её люди предали, не птицы… Наверно, от того и тебя взгляд её тронет, хоть и не насмерть. И другую нечисть излюдскую, думаю, – вздыхаю. – Я раньше всё радовалась, что нашли меня в лесу и чумкой я не стала. Ну, пока вот не сызнала, что в лесу меня и не бросали.

– Вообще не пойму, как ребёнка, да родного, можно в лесу на смерть оставить! – Горицвета разошлась. – Это как же Тёмн должен под руку толкать, в спину глядеть! И Светла тут не пойму – ну чем дитя виновато?

– Интересно, кстати. Погляди на другую нежить, нет такой, кроме волков, чтобы оставалась в ней Светлова душа. Только Тёмново семечко прорастает в мёртвом уже теле. Получается, чумка – это уже и не ребёнок. Но, вот, и Октавий говорит, что глаза человечьи, и я слыхала историю, как Светлова невеста, глаза закрыв, чумку до рассвета укачивала и колыбельные ей пела, Светл увидел, что там, где один человек сгрешил, другой исправил, и забрал чумку в светла-навь. По колдовскому разумению выходит, что чумка двоедушная, раз в солнечные сады попасть может. Уж не знаю, как Тёмн Светла науськал, чтобы так было… Или как Светл на весь род людской осерчал.

Решила про чумок у Котяны потом расспросить, но Горицвете не сказала, чтоб не напоминать лишний раз. А Октавий дальше стал рассказывать.

При дворе у Князя Ворон его дружина вальравновая, из разных самых краёв, много из Нёдланда, но и тузлары есть, даже анаитов берёт, главное, чтобы воем был. Пока не созывает их Князь на битву, пируют они в его хоромах (и правда, не только мёдом, но и кровью). Октавий сказал, там и воительницы есть, только мало их, но всем и всё равно, так как плоть их застывшую между жизнью и смертью уже ничего, кроме вражьей крови, не горячит. Ещё при дворе есть дети княжьи, те колдуны, которых родные матери на что-то выменяли. Они в шелках, серебре и любви, только и требует Князь с них поболе, чем с дружинников. Дети такие всяческие непростые дела для него проворачивают, где ум нужен, а не только сила. Людей соблазняют на служенье, за другими Былинными следят, такое всё, хитромышье. Это, получается, по батюшке мои братья и сёстры. Есть ещё слуги княжьи – колдуны, которые в услужение Князю за долги пред ним пошли. Кто на время, а кто навечно. Они тоже в противостоянии меж Былинными участвуют. Ну и все против Светла, понятно.

Я подумала заодно, что колечко, которое мы Лахейлу задолжали, можно бы было одной из сестёр моих отдать, да предупредить её про змея. Но потом решила, что уж в крайнем случае. А то, если Князья друг против друга так злоумышляют, вот не надо самому ко мне ближнему во двор непонятно что нести.

Над вальравнами и слугами своими Князь полнейшую власть имёт, что прикажет – то сделать должны. Ослушаться можно, но боль жуткую испытаешь, какую повторить не захочешь уж никогда, поэтому мало тех, кто дурного не делает. А дела у Князя Ворон, у Тёмнового посаженника, недобрые.

– Ужас какой! Я тебя, Октавий, неволить не буду, если что не по тебе – ты говори обязательно! Давай будто я тебя наняла, как купчиха. Я тебе и платить могу! Ну, заработаю колдовством, и заплачу. А если деньги не нужны, так кровью своей могу.

– Как скажешь, госпожа.

Ну думаю, здорово его Князь выкупил, что такой смирный.

– Вот и хорошо, буду каждую полную луну платить, – твёрдо решила. – А что ты вот умеешь? Как вальравн.

(Слово мне это уж очень понравилось узором северным, заодно и Фёргсварда вспомнила – вот чьё полуимя, небось, обисеешь писать).

– Становиться вороном, летать. Биться без устали, и сразить меня лишь золотом или колдовством можно. Колдовать немного.

– Лазейку в правилах можешь проделать?

– Нет. Но могу попробовать разбить, меч мой зачарован, колдовство режет. А читаю плохо.

Мы с Горицветою переглянулись, покивали с важным видом – а что, уменье насущное.

Хоть Октавий и стражем мне отныне был, и хоть его там уже ничего не горячит, а всё ж просили с Горицветой вальравна за стенами нас сторожить (иль чуть вдали, ежели мы под небом ночевали), а то, ну, стеснительно как-то.

А ещё обещал нас Октавий, как решимся, завести в то место, где мать моя раньше жила.