Пошли мы с Горицветой в баньку, она недалече оказалась, у ручейка звенящего да шибко ледяного, как будто из темна-нави он течёт. Я думала, Горицвета сразу на меня накинется, а она, захмелевшая (с пары кубков без продыху-то!) только мрачна стала что туча грозовая и спрашивает:

– Думаешь, правда миру через конец?

– Не знаю. Котяна сама, вишь, не уверена.

– Надо спасать Анисию скорее. Ладно уж на всё, мне бы с ней повидаться до того.

Я только киваю.

Банька у Котяны маленькая да чистая оказалась, ни то, что банника, даже царапок от обдерихи не видать. Сама до нашего прихода натопилась, колдовством, конечно. Сели мы, и туточки Горицвету прорвало: расплакалась, меня схватила, рыдает, будто на похоронном костре я лежу.

– Да, Горицвета, ты чего? – я её тоже обняла, глажу по белой спинке.

– А вдруг она тебя съе-е-ест? – Горицвета завывает.

– Да зачем? У меня знаний с кошкин нос. Она же сказала, что кощеев ест.

– И всех, кто забрёл к ней, помнишь, говорила, что не каждого отпускает! Сейчас переночуем у неё, на утро в путь – и всё, кончилось гостеприимство, сможет нас схарчить.

– У нас полуимя её есть, как с Наведаром сделаю – открою лазейку, чтобы тронуть нас не смогла, – успокаиваю.

Хотя самой не верится, что всё ради того, чтобы двоих недознатых колдуний сгубить. Подумалось мне, что хитрость какая-то, может, в марькиных предложениях есть, но не сейчас она вскроется.

– Вранушка, ну чего ты согласилась? Ты же мне обещала, что не станешь за Анисию мою платить! Помнишь, в Степи обещала!

Я вздыхаю. И правда, обещала, и обещание, если с такого выверта глядеть, нарушила.

– Я же не только ради Анисии, ради себя тоже – надо Наведара отвадить. Ну и в путь я отправилась, потому что учителя у меня не было. И сама видишь, не брал никто меня в обучение надолго. Хлад уж отучил, Арваю нас не с руки брать – Тёмн отымет. А у марьки и знаний в сто пригоршень, и Тёмн её любит, не станет ссориться из-за девицы. Так что ради себя не меньше, а то и больше!

Сказала и думаю, ну и дура я. Получается, себя от Тёмна прикрыла, а Горицвета, что, мол, как хошь крутись? Аж сердце ухнуло, говорю быстро:

– Но я не из-за Тёмна, из-за знаний!

Горицвета всхлипывает:

– Я думала, мы Анисию вызволим, и втроём путешествовать будем, ума набираться…

Я уж не стала говорить, хоть змеиным язычком меня кольнуло: лишняя же я буду, они с детства дружат, а мы с Горицветой и года не ходим, хоть и пережили всего.

– Горицвета, ты прости… У тебя надо было спросить, тебе предложить. Я испугалась, что ты ради Анисии согласишься…

– Ну и вот чего мы не покумекали? В конце-то концов соломинку бы потянули. А ты сразу – я согласна! Теперь нас Тёмн заберёт, а ты марькой станешь, вот и сказ будет…

Я, видимо, помрачнела тоже, Горицвета меня за руку схватила, рыдает.

Так и просидели, и легче после баньки не стало.

Вернулись грустные, а Котяна, наоборот, весела, как на котью неделю, со стола уж скатерть убрала, оставила только баранки.

– О-о-о, вижу, банька вас не взяла. Ну садитесь, может, я порадую. Давайте беды ваши, будем думать что делать… – и не дождалась, что скажем, сразу же: – С твоею девицею и попроще, вроде бы. Щас гляну, что там у ней, не стала ли ещё тенью ледяной. А потом… Достать – полбеды, надо так сделать, чтобы Тёмн найти не мог. А то ведь придёт, не любит он, когда его добро берут.

– Она не добро какое-то! – Горицвета пыхтит.

– Ну ты это Тёмну говори, – Котяна хмыкает. – Людей он не любит и не видит всего хорошего, что Светл в нас заложил с солнечным семечком. Но про меня думает, что я ему помощница. Так-то я могу испросить у него, чтобы он девку вернул.

– Я сама за ней пойду, – Горицвета мрачнеет и мрачнеет.

Ой, думаю, не договорили мы с нею. То ли на марьку, то ли на меня в обиде.

– Да это даже лучше, не буду его внимание на себя обращать лишний разок. Мало ли.

Котяна тем временем блюдо с печи достала, серебряное, начищенное так, что отражение видать, плюхнула его перед собой.

– Тебе полуимя её не нужно? – спрашиваю.

– Без него попробую, сама накалякаю как-нибудь. Вряд ли где-то ещё есть невеста Тёмнова-Анисия, Анисия же? Ну в худшем, другую какую Анисию увидаем, – и стала Котяна себе под нос бубнить: – Ну, покажись, Анисия, невестушка Тёмнова, как солнышко в реке, как краса-девица в зеркальце, тучкам тебя не скрыть, жениху не увидать…

Такой холод расползся от блюда, что волосы дыбом встали, а после ещё и звук далёкий, как из подпола, вроде дудок да бубенцов, сердце защемило и грусть совсем на плечи надавила, а на блюде отражение: стены тёмные, потолок, да будто костьми белыми украшены.

– И это мы только в щелочку подглядели, – а Котяна хихикает, как дурочка на сеновале, совсем ей не страшно.

Видим ещё в блюдце – сидит девица худенькая, прядёт, в лице ни кровинки, как полотно белое, только брови и глаза чёрные, будто угольком намалевали.

– Это мы из зеркала глядим. Тёмн зеркала любит, не заботится совсем, что кто-то на невест посмотрит. Ведь глянешь в темна-навь, беду углядишь, а ему того и надо.

– Это Анисия? Живая вроде… – спрашиваю.

Горицвета жадно вглядывается, кивает:

– Она! Позвать её надо!

– Ой не надо, девки. Если она там не одна, мигом Тёмну доложат. Другие же невестушки или слуги его. Не хотите вы на Тёмна глядеть, рановато вам…

Я тоже смотрю, так глазки напрягла, что будто стая ворон в них мельтешить стала. Прядёт Анисия пряжу… будто волос человечий! Поплохело мне даже.

– Чёй-то она молодая такая, ну как вы… И чем Тёмна привлекла? Знаткая что ли шибко?

– Нет, вроде, – Горицвета всё за Анисией глядит. – Не знатче меня была…

– Ну вот вишь, безпопад уводит, – Котяна головой качает.

Слышим – рык волчий там, Котяна тут же заклятье рассеяла, блюдо перевернула.

– От ты, стражи чуточку не почуяли. Ну что, девки, Анисию вашу покуда не замучил совсем, достанем. Надо полуимя её, это вам для лазейки. А я на вас таких лазеек понаоткрываю, чтоб Тёмн не нашёл.

– Спасибо тебе, – Горицвета говорит, а душа у неё будто не на месте.

Перепуг зажевали баранками, Котяна нам еловых иголочек молодых с сушеной рябиной заварила, да говорит:

– Теперяча про тебя, – и в меня пальцем тычет.

Я вздохнула – и рассказала всё про Наведара и про рубинчик, что от него защищает, и про то, как он нас чуть не словил в мороковом лесу. Котяна рубинчик только одним глазком глянула, касаться не стала, и говорит:

– Так долго нельзя. Изыщет способ, вот хоть через друзей твоих, заставит с собой идти. Но у тебя и разрешений два: впервой, можно Тёмну пожалобиться, но это ему обещать, а обещанье будет – зло людям творить.

Ага, думаю, вот и подковырка: марькой-то не заставит стать, сама захочу, чтоб от Наведара избавиться. Но говорю:

– Нет уж, Котяна, так я не смогу. Что там другое? Мориве-смерти рассказать?

– Да она с ним заодно, по словам же твоим. Пусть не умышленно, не со злости, не от желанья людей губить. А мать. Не слушает он её, так что она сделает? Не погубит же дитя своё… Думаю, – вдруг говорит, – у него отец – Князь Былинный. А то и Тёмн.

Мы глазами захлопали, Горицвета чуть баранку не потеряла, как рот открыла:

– Ой, матушки! А сама Морива Ждану рассказывала, что она, может, и Тёмна дочь!

Эту историю Котяне пересказали, а та и не удивилась вовсе.

– Да, может, и дочь. Это ж ему хорошо. Зло он, везде беду сеет, и чтобы побольнее было… Но не про Мориву я. Ты, что ль, не знаешь, что ты княжна?

Мы с Горицветой переглянулись.

– Знаю, что есть у меня тайна, которую умелый колдун не достал. Получается, что Левоморского я князя дочь…

Котяна рассмеялась:

– Да ты что! Он же человечек. Гляжу я вот твою тайну, её вообще-то колдовством укрыли, но я уж сковырнула, и написано тут, что дочь ты Князя Ворон. Могла бы и догадаться, Врана.

И пуще прежнего хохочет. А я сижу, ушам не верю, и Горицвета такая же, под столом меня за руку хвать, и сдавила, будто я сейчас на врановых крыльях улечу.

– Погоди. Как это?

– Бывает такое. Князь с женщины за дары попросить ребёночка может. Нужно им это за тем, что ребёночек такой будет человеком, а люди нужны, чтобы волю свою творить у Светла на виду – ничего он против человека не поделает. Но тебе сразу ещё и слово в душу колдовское досталось, и проклятие Тёмново – всё ты, Врана, притянула. А, может, неспроста это.

У меня и слов нет об таком, потому спросила:

– Зачем же меня в лесу бросили?

– Ну это у мамки твоей спросить надо. Или у батьки. Мож, мать попугалась, мож, Князь велел. Ты ж его дела не разумеешь, а как оно ему надо зачем-то?

– Моя бабка, не кровная, что приютила, будто бы знаткая была, а душа не колдовская. Но… не спросишь её уже.

– Да спросишь, что ты, нава не позовёшь? Но только зачем, когда у отца спросить можно. Его же и попросить, чтоб Наведара пугнул. Так-то кому, как не отцу, на такое жалиться. Оба они силы великой, но из-за тебя насмерть биться не станут, уступит Наведар, думаю.

– А что если не встанет за меня Князь?

Отцом его как-то странно звать было, решила не называть.

– Куда он денется. Ты его кровь. Хорошо проси, а если дуботолчить будет, ты руки позаламывай побольше, грози, что сам врагу оружье супротив себя даёт. Былинные, они-то все недруги, но, может, кроме Гадючьего да Ужьего.

Я сижу, всё в головушке с трудом укладывается, будто бы местечко кончилось, полна избушечка мыслей.

– На ночь оставайтесь без опаски, – Котяна продолжает. – А с утра ступайте. Как полуимя добудете, возвращайтесь. А Князя Ворон позвать можно, вот, тайну свою держи.

И пихает мне в копилочку тяжёлые слова про то, чья я дочь. Буквы заковыристые, сложные, еле уложила.

– Тут его полуимя, так что хоть к нему пред очи отправляйся, хоть в отраженье с ним говори, не промахнёшься, – за взглядом моим следит, да добавляет: – В любом отражении можешь, в воде, в зеркале. Колдовские вещицы, это чтоб проще было, так как дело нелёгкое, но да у тебя полуимя есть, с ним попроще. Это если боишься, что я подслушаю.

– Нет, – засмущала меня. – Но попробую сама. Учиться буду.

– Да и славно, – улыбается.

У меня ещё столько вопросов колдовских было на языке, и про то, как марькой стать, конечно, самый первый, но при Горицвете спрашивать не стала, чего её ещё больше тревожить, уж как-нибудь потом спрошу.

Решили мы и верно под ночь никуда не ехать, а остаться у марьки. Она нас в горницу проводила (в одну из комнат её бесконечных), там убранство богатое, всё, что надо, есть, а видно, что люди не живут, но ночуют будто бы. Кровать пуховая, одеяла шёлковые, ну чисто на княжну, я даже хмыкнула. Села на кровать, задуматься хотела, но Горицвета спрашивает:

– Не врёт нам, думаешь?

– Не врёт, тайну свою и я теперь вижу, как сказала, написано.

– Ой, Вранушка, так это теперь к тебе, как к княжне надо?

И вроде бы шуткует, а вроде бы ещё в обиде, никак я не пойму.

– Да что ты. Я его ещё в глаза не видала, в лицо меня признает сначала пусть, – говорю, и опять чую, что-то не так я сказываю, давай быстрее заметать: – А сейчас какая я княжна? Да и буду если, не надо со мною, как с княжной!.. Ох, всё не то говорю. Что мне сказать, Горицвета? Чтобы у тебя сердечко на место стало.

Горицвета рядом плюхнулась, голову мне на плечо положила:

– Не знаю, Вранушка, ой не знаю. Люблю же тебя, подруженьку, а только злиться выходит. И то мне не так, и это, а ведь ты, вон, за нас пойдёшь к марьке… Да это же хорошо, что Тёмн тебя не тронет! А я бы всё равно, куда я без Анисии? А её марька к себе не возьмёт. Да и до знаний ты охочей меня, по правде-то. И знала я до того, что ты необычная, непростая. Будто бы и есть это твоё место. Вот разберёшь всё по косточке – и не понятно, чего злиться, а злюсь!

У меня аж слёзы к глазам подступили.

– Я всё равно подруженькой твоей буду, хоть что, хоть где, – говорю.

Горицвета тоже заслезилась, по щекам потекло на шёлковые одеяла.

Обнялись и давай реветь, как дуры, и лоб да руки друг дружке целовать.

Ну переволновались за день, чего тут.