У нее в лице была какая-то безмятежность. Такое выражение свойственно лишь женщине, растворенной в ребенке. Запредельный миг женственности. Одним природа дарует это лишь на миг. Внезапно и непостижимо неотразима – пока беременна. Тайна на челе. Спокойный легкий свет. Но он таинственным образом исчезает в срок, отпущенный природой, прерывается, как пуповина; жизнь ребенка становится параллельной твоей, отдельной. Ничего тут не попишешь – не все матери талантливы. Но есть другие. Те, с которых писались мадонны с младенцами. Кому выпало задержать этот свет в себе навсегда. Есть такой диагноз в медицине – непрекращающаяся пуповина. Когда растворение в ребенке продолжается всю жизнь. К этому может прилагаться все остальное: вдохновение, любовь, прочая женская весна и осень, но над всем превалирует одна ипостась – материнская.
Хотя таит она в себе, как всякий талант, а значит, высотное проживание души, тем более на такой высоте – всечеловеческой – и тяжкий труд, и муку. Безмятежность мадонны прикрывает ранимую сердцевину Божьей матери. Ведь талант – всегда крест. Хотя и спасение. Как нас учили некогда, единство противоположностей. Но смею думать, счастливое материнство и есть тот самый «сад на старость лет». Помните, «за этот ад, за этот бред, пошли мне…»
Память датирует нашу встречу мартом. Март был жалован земле в награду за зиму-мачеху. Солнце обещало лето. Воробьи заливались соловьями, в воздухе пахло мимозой. Но в моем доме – увы! – камфарным маслом. Весной у маленьких детей часто болят уши. Я разрывалась между больным ребенком и статьей в 8-мартовский номер газеты. Естественно, интервью, естественно, со «звездой» – театра и экрана.
«Звезды» вообще-то к журналистам домой не ходят. Назначат свидание где-нибудь в перерыве между репетициями, опоздают, как водится. «Звезды» даже опаздывать умеют красиво. В облаке французских духов, шумно извиняясь, на ходу распахивая манто. В уголках глаз – блестки. Но здесь все случилось не по правилам. Узнав, что у меня маленькие дети, что ребенок болен, «звезда» пообещала прийти сама.
– Это будет удобнее, – сказала она просто.
И уточнила:
– В какое время ваш ребенок засыпает днем?
Мы были еще незнакомы. Но разговор уже начался. Это был язык посвященных. Мужчинам его не понять. Ах, эти извечные выгаданные минуты свободного времени, пока спит дитя… В родильном доме у нас была медсестра, которая все время учила меня: «Ловите момент для отдыха. Дочка уснула, и вы прикорните…» У меня так никогда не получалось. Горе луковое женщины пишущей, рисующей, играющей, – где наши нормальные «декреты», больничные, отпуска и пр.? Вопрос риторический.
В ожидании «звезды» я начала хлопотать, носясь между кухней и гостиной. Неожиданно потек холодильник. Я схватилась за половую тряпку, и в этот момент раздался деликатный звонок в дверь. Женщина с ясным несуетливым лицом спросила меня прозрачным голосом актрисы Елены Соловей:
– Я детей не разбудила?
Узнаваем был только голос. Дальше, как говорят актеры, разрыв данных. В моем сознании голос этот не хотел совмещаться с бесхитростным, учительским каким-то портфеликом в руках. И все остальное – без блесток, без манто. Суть, не защищенная ничем, даже гримом. Но вместе с тем, наполненная бунинским легким дыханием. Оно источалось естественно. Как аромат зеленого тополиного листа сквозь дождь.
Мы заговорили торопливо, непонятно про что. Перескакивая с одного на другое. Странный то был разговор. Наблюдалось в нем нечто космическое, как бывает у двух знакомых песчинок. Нечаянно столкнувшихся во Вселенной, в вихревремени и пространства.
Мы каялись, как две великие грешницы: сколько же можно красть себя у детей, которые не виноваты ни в чем, тем более что, так разрываясь, все равно сыграешь лишь вполовину, напишешь лишь на четверть тона. Украденной себя…
Она понимала меня, я ее. Было такое ощущение, что она знает, о чем я спрошу, а я знаю, что она ответит. Но в вихревом потоке прозрений и признаний была своя ось.
– Ваше самое большое в жизни счастье?
– Когда дети родились.
Разумеется, она старалась, чтобы разлук с ними было поменьше, снималась летом, чтобы взять Пашу и Иру с собой. Но разлуки все равно были.
– И тут уж я виновата. Ничего не поделаешь. Детей в семье должно быть много. А разлучаться с ними нельзя. Ире было два года, мы снимали «Нечаянные радости». Я уезжала во Львов на це-е-елый месяц! Ира сидела в кресле молча, как-то сосредоточенно. Глянула на меня один разок. Искоса. А по щекам две слезинки бегут. Возвращаюсь – она ко мне не идет. Забыть это не могу. Такой цены не стоит любой, пусть даже бешеный успех в кадре или на сцене. Положить если это на весы. И весы не выдержат, собьются.
Дети ее росли без бабушек, а значит, утро начиналось рано: косички, воротнички, завтрак – садик, школа, бег. Абсурд полупустых полокмагазинов, опять бег с препятствиями, а на вечер – уроки и детские колготки в тазу. Чтоб колготки были нежнее, надо стирать руками, а не машиной.
Жизнь полна пересечений и совпадений. Позже, уже после нашей встречи, учителя из той школы, где учились сын и дочка Соловей, поведали мне про сумасшедшую мать, которая каждый раз бежала с московского утреннего поезда не домой, чтобы отоспаться, накраситься, а в школу – скорей увидеть своих птенцов. Когда Паша, ее сын, был второклассником, он мечтал стать путешественником, открывать новые земли. Она не смеялась над этим. Мол, сто раз еще передумаешь. И произносила очень серьезно: «Паша, это такая трудная работа!» Помнит ли он это сейчас, «бродя» по неведомым тропам микробиологии? В сущности, это – тоже «новые земли», тоже открытия. А ведь если выросшее дитя находит себя в своей детской мечте – это заслуга матери…
Наша встреча в моем не особенно уютном доме проистекла в самом начале девяностых. Паша учился в десятом, Ире шел девятнадцатый год, и у той уже была маленькая Сонечка.
– Вы разрешили дочке так рано выйти замуж?
– А меня никто и не спрашивал. – Она произнесла это столь тихо и простодушно, что я устыдилась вопроса. Выросшие чада давно уже у родителей благословения не просят.
Теперь детям Елены Соловей уже за сорок, они давно живут отдельно, дочь – в Лейпциге, сын – в Нью-Йорке, внучка Соня, и та взрослая, младшие Грушенька и Ваня (родившиеся в Америке) тоже подрастают, время не остановишь…
Действительно, счастье – необъяснимая вещь. Из какого кармана за него заплатишь? Пойди, узнай. Счастье – это домотканый платок Судьбы. С изначальным узелком от слова «дом». Женщине положено быть мембраной Мира, его Любовью, чтобы впитывать в себя сердцем и отдавать назад – и зеленое дерево весной, и улыбку ребенка, и нездешнюю музыку, и запах пирогов в теплом доме, и да, невесомый, но такой мучительный шлейф чужих жизней, проживаемых актрисой.
Мы говорили с Еленой Соловей, естественно, о счастье. В ее «домотканый платок» вплелись и друзья, и любовь, и учителя, и мечты. И горки детства. Она вспомнила отчего-то, как в девять лет стояла на снежной громадине в Красноярске, солнце било в глаза, снег сиял, снежинки запутывались в солнечных лучах, и жизнь казалась бесконечной. Вспоминая, улыбнулась улыбкой Ольги Ильинской, – неуловимо нежно и светло. (Так и видится эта сцена из фильма: деревня Обломовка, лето, поле, и двое на велосипедах под высоким небом). В этом совсем не было игры, просто разговаривая, она поминутно менялась, сквозь нее словно просвечивали разные жизни, не сыгранные, нет – прожитые во всей полноте.
Она рассказала, как собиралась стать учительницей. И проработала-таки в школе один год. Ей было уже 18 лет, и она учила детей петь. Мне кажется, это ей очень шло. Даже безголосые у нее распевались. Но это все же была не ее сущность. И одна замечательная школьная дама сказала ей: «Девочка, я вижу, ты любишь всех детей. Но этого слишком мало…»
– Может, и правда, мало? Быть учителем – редкий дар. Для этого надо иметь в душе сто-о-олько света. И я… понимаете, какая история… повернула в другую сторону. – Она сделала мягкий жест рукой – этакий поворот судьбы. Теперь уже в ее голосе явственно звучали интонации другой Ольги – Вознесенской, Рабы любви. А может, и Аркадиной, и Джульетты, и Маруси из «Цветов запоздалых».
Но так ли уж в другую сторону она тогда повернула? Тем паче, что света в этом лике всегда хватало. Очень точно сказала о ней Паола Волкова, увидев Елену Соловей еще в институтском курсовом спектакле по Лескову: «у этой девочки внутри горит свечка».
«Неистов и упрям, гори, огонь, гори!..»
Уже первокурсницей она снималась у Хамдамова в короткометражке «В горах мое сердце», в роли дочки булочника. А на следующей год – опять в его же короткометражке – «Правдоха». Да и в «Цветах запоздалых» (был такой дивный фильм-спектакль) Хамдамовподсказал ей главное, не будучи даже режиссером-постановщиком. Он помог ей исчислить себя, или как она выразилась:
– Он меня нарисовал… И какая я, и что я могу. Рисунки у него провидческие. Какое-то глубинное зрение. Несколько линий, и ясен образ. Понимаете, какая история, со стороны могло показаться, что Хамдамов выпадает из реальности, на самом деле, это мы движемся наощупь. А он считывает то, что за горизонтом. «Нечаянные радости» снимал без сценария, почти без денег, без второго режиссера, нарушая все сроки. И вместе с тем, он никогда не блуждал в потемках. Это было такое счастье…
Своим непонятным чутьем Рустам Хамдамов сумел сфокусировать ее свет. А ведь «Нечаянные радости» у него так и не случились. Фильм закрыли. Пленка была смыта. Двенадцать лет спустя, выяснилось, что оператор сумел сохранить три с половиной коробки. И на спасенных фрагментах осталось лицо героини. Рустам Хамдамов вставил этот материал в свою нашумевшую «Анна Карамазофф». Вставил так, что кадры с Еленой Соловей должны были стать ключом ко всему фильму. Только лента «Анна Карамазофф» на экраны не вышла, фильм арестовали во Франции. А «Нечаянные радости» стали предвестием «Рабы любви»… Кстати, именно из-за того, что режиссер категорически отказался вырезать ядро «Анны Карамазофф» – тот самый кадр с лицом Елены Соловей, и разгорелся скандал с фильмом во Франции, на Хамдамова смертельно обиделась Жанна Моро. Но Хамдамов видел то, чего не видели продюсеры – точку отсчета, эпицентр света. Гении никогда не создают шедевры по правилам, они их нарушают. Иначе не просверкнет искра. Не сложится в изысканную вязь.
Моя собеседницатогда очень страдала из-за того, что Хамдамов не признан. Не облечен званиями и наградами. И что его находки теряются, словно проваливаясь в «мешок без дна».
– А ведь – гени-ий… – Она произносила это на вдохе, и от этого восхищение в ее голосе делалось еще выше, еще серебрянее.
Но время умеет расставлять акценты, и как хороший постановщик, выстраивает свои крупные планы для вечности. В 2003 году Хамдамов получил гран-при «Культурное достояние нации». И тогда же стал первым в истории российским художником, работы которого при жизни были приняты в современную коллекцию Эрмитажа. Его произведения хранятся и в Третьяковке, и в музее Циммерли американского университета Роткерс, и в Национальной галерее Равенны, и в многочисленных частных собраниях по всему миру. Он поставил уже несколько фильмов. Один из них даже называется «Мешок без дна».
Когда Елена Соловей заканчивала ВГИК, ее брали в Малый театр, собирались ставить на нее «Чайку», рекомендовал не кто-нибудь – Иннокентий Смоктуновский. Но она туда не пошла. Она пошла – замуж. И уехала в Ленинград. Художник, Юрий Пугач, ее муж, родом был с брегов Невы. Уехала и не пожалела. Господь связал этих двоих золотой ниткой, что, говорят, бывает на сто браков – один раз. Когда и в горе, и в радости, как одна душа, когда мазаны одной миррой. Стоп-кадр! – и на всю жизнь. Потом, из-за беременности она упустила роль Миледи в «Трех мушкетерах». Зато родился Паша! Понятно, что эта гиря весов все перевешивала.
Она, по-моему, вообще не умеет сетовать и попусту сожалеть.
Временем нашей с ней встречи датируется дивная фотография, сделанная Валерием Плотниковым. Семья Елены Соловей снята у дерева, видна резная листва, мне отчего-то хочется думать, что это дуб. Муж с детьми стоят за ее спиной, словно прикрывая крылами. А она прикрывает их, точнее, приосеняет крылом. В лице – сосредоточенность и в то же время покой. Счастливое свойство счастливой женщины, которая толкает свой возок с улыбкой, распахивая руки навстречу судьбе. И привечает судьбу, точно ребенка.
Это фото напоминает картину из старинной жизни, когда выходили замуж раз и навсегда.
Даже роли свои она вынашивала, как детей. Приноравливаясь к ним, прорастая в них. Даже если они казались ей в чем-то поперечными натуре. Она все равно начинала их любить.
Первое, что сыграла она в театре Ленсовета, у Игоря Владимирова, была «Победительница».
Театр Ленсовета всегда был моим любимым. Он напоминал мне волшебную шкатулку, музыкальную, со своим особым магнетизмом. Игорь Владимиров, на мой взгляд, недооцененный до сих пор режиссер. Он владел магическим кристаллом. Каждый его спектакль был выдохнут, как картина Клода Моне. Точно родился по мановению, без тяжких черновиков. Импрессионизм в органичной рамке. Причем, даже зритель ощущал себя внутри этого священнодействия.
Елена Соловей сказала мне тогда странную вещь про свою Победительницу. Непостижимым образом это ее толкование слилось с последней сказкой моего учителя – Радия Петровича Погодина.
Радий Петрович оставил эту сказку, уже уходя, как наследство. Его Баба Яга – бывшая красавица, у которой не получилось стать счастливой. Она одинока, потому что не научилась любить. И вдруг я слышу:
– Ну, вот совсем другая женщина, не я. И слова у нее не мои, и поступки. И я себе сказала: «просто жизнь у нее так сложилась, что она стала бабой Ягой». Но мечтал a-то стать принцессой… может, даже Ольгой Вознесенской! А значит, не вина это ее, а беда. А беду я сыграть смогу. И это буду уже я. Понимаете, какая история, я сказала себе, что просто должна ее полюбить. Игорь Петрович – такой режиссер, который слышит актера, все пронего знает. И тут главное, слушаться этого человека…
Что-что, а слушать моя собеседница умела. Как-то очень вдумчиво, очень мягко, пластично, проникаясь чужими заботами. Радий Петрович как-то сказал мне: «Знаешь, какое самое главное колдовство в моей сказке «Про девочку Полечку и ее одинокую жизнь»? Как не быть одинокой!
– И как же? – спросила я с напряжением и любопытством.
– Это по-детски просто: надо любить самой. Не ждать от кого-то любви, а каждую минуту любить самой. Как дети любят – распахнуто, всем существом.
И эта мудрость моего учителя – тоже была про нее, про Елену Соловей. Она именно так всю жизнь и любит. Детей, дом, мужа, профессию, музыку и все четыре времени года. Когда ей стало в эмиграции не хватать любимых концертов Рахманинова, она купила рояль и стала на нем играть. Она ведь училась в музыкальной школе. И звуки наполняли ее, как долгожданный весенний дождь. Как гроза в начале мая. Как ракушку – море. Она потому и перепутала вначале, кем ей быть. Но все равно была на верном пути. Этот путь – дарить свою душу.
Когда мы уже заканчивали тот наш долгий разговор, она так, чуть смущенно наклонила голову – рассказывать о себе ей несвойственно, в общем-то, – взмахнула волосами, легкими, как ветер, подарила мне улыбку, прощаясь, и в воздухе вдруг возникло столько ша-а-рма… «Дети детьми, – подумала я, – но какая звезда!»
А теперь про эмиграцию. Я полагаю, то было последнее интервью, которое дала Елена Соловей в бывшей своей стране. Когда она уходила по моему, так и не домытому полу, как-то странно осеклась, прощаясь, задержавшись в дверях. Как будто чего-то не договорила.
Это «что-то» был отъезд.
Ах, эти отъезды – несчастье наше, горькая полоса отлива. Уносящая с собой часть берега. Наверное, это смешно, но когда (вскоре!) мне сказали, что Елена Соловей уехала в Америку, я испытала чувство, сродни обиде.
«Почему она тогда ничего мне не сказала?» – подумала я по-детски. Хотя, собственно, почему она должна была говорить? Но ведь я видела: хотела сказать. Я все поняла, когда год спустя прочла интервью с ней, которое собкор «Комсомольской правды» Елена Овчаренко прислала из Нью-Йорка. Интервью называлось: «Я уехала в Америку, потому что боялась за детей». Она не конкретного чего-то боялась, она боялась за свои родные клетки, клеточки в нашей непредсказуемой бедной стране. Уверена: она ничего не сказала мне потому, что – по своему разумению – ничем не могла помочь. Ведь и я, и мои малые дети оставались здесь. Обостренная совестливость – еще одна ее черта, которую я уловила в том, прощальном, разговоре. Наверное, у нее были свои обиды. Наверняка были. Но – дурного слова ни о ком.
Она сказала Елене Овчаренко:
– Дети – это самое главное в моей жизни.
Права ли она? Как знать. Что-то потеряла, даже не что-то – многое. Удачная карьера – для актрисы – статус кво. Но все таки жизнь… она больше профессии. Особенно такая – наполненная. Счастлива ли она там – кто ведает. Но я думаю, счастлива. Рядом любимый человек, уютный дом, с детьми и внуками все сложилось удачно, да и отец пожил подольше. А по лесу возле ее дома вольно ходят олени. Природа там как часть жизни. Да и роли иногда случаются. Пусть не такие громкие, но – роли. И чада ее окружают, не только родные внуки, но и ученики. Елена Соловей преподает! Актерское мастерство в университете. И русскую культуру детям эмигрантов в собственной творческой студии – язык, театр, музыку, танцы, живопись. Чтобы дышали русским воздухом, держась за родные корни. Кстати, внуки ее все говорят по-русски. Я уверена, она к этому сильно причастна.
Я думаю, женская суть не меняется с годами. Она как река может поменять русло, но все равно останется полноводной. Останется рекой, благодаря которой зеленеют и деревья, и трава на ее берегах.
Елена Овчаренко спросила ее:
– Как вы думаете, вашим зрителям и почитателям в России Вас не хватает?
Она не ответила на этот вопрос сразу. Мучительно искала ответ. Потом, уже вечером, позвонила на корпункт и произнесла:
– Я думаю, им не до меня.
А вот тут, я уверена, она ошибается. Я смею так думать, и в этом мое спасение. За время, прожитое далеко от нас, эта актриса дала много интервью. Но то, последнее на родине, осталось со мной навсегда. И не одна я, вглядываясь в старые фильмы и спектакли с ее участием, ощущаю трепет и радость. Будто меня прикрывает домотканый платок Судьбы…