Во мне живет воспоминание: темноватая лестница старого дома на Васильевском острове, ступени выщерблены временем, поднимаешься и сразу налево – их квартира. Толкаю дверь, а она открыта. Длинный коридор, а откуда-то с кухни до самой прихожей долетает (и каждое слово слышно!) смеющийся поставленный голос Антонины Шурановой, рассчитанный на огромный амфитеатр ТЮЗа.

А в комнате на окне цветут, по-моему, герани. Комната уютная, тебя сразу обдает теплом гнезда. Сначала мы разговариваем с Хочинским. Шуранова входит позже, несет что-то вкусное с кухни. Поразительная человеческая открытость этих двоих. У него – распахнутость, у нее – приотворенность. Мы говорим о детстве, и он рассказывает мне про Каманю, лидера его послевоенного двора. Подросток, смелый до безрассудства – по бревну переходил из одного флигеля в другой на уровне шестого этажа – не был отличником и пятерки за поведение, понятно, не имел, но никогда не обижал слабого. И ребята шли за ним – драться с соседней улицей, если надо было постоять за правду. Или защитить девочку.

Я спрашиваю Хочинского про школу и про первую любовь. (Вопрос вполне естественный, если учесть, что я писала про них для детской газеты, школьная любовь – такая типично наша тема). А он смешался как-то и обернулся кжене:

– Тоня, это до тебя было, ты это, наверное, не знаешь…

Как бы оправдываясь.

Она в это время сидела и вязала что-то на спицах. А может, это мне так придумалось, что вязала, может, пасьянс раскладывала. Что-то сотворяла руками, может, шила… и голос был… раздумчивый и теплый… как у женщины, которая прядет в светелке, прядет и колдует.

– Да я все про тебя знаю, Саша, – улыбнулась она всем своим естеством.

И обратила на него взор. Из огромных лучащихся глаз такой повеяло любовью – нежным пламенем, – что и меня обдало. Даже щеки вспыхнули. Будто вступила в сокровенное, как без стука в комнату вошла.

Вот что было удивительно: их беспрестанная общность. Недавно я видела фильм про них (только начала вспоминать – перебирать в душе свои богатства, – и тут вдруг фильм, подумалось даже, может, это от них послание, чтобы острее вспомнила и вживую увидела?..), назывался фильм «Леди и бродяга», она – леди, он – бродяга. По форме их проживания в этом мире – верно, – «формы» разные. Но, думаю, разность эта – просто разнозаряженность ярко выраженных ипостасей – мужской и женской. Как суша и вода, которые создают остров в океане. (Написала, и вдруг сообразила: стихия Тони была, действительно, землей, стихия Саши – водой). Но сердцевинки у них были однородные, потому они и смогли создать свой остров, на котором все время пребывали. Между ними постоянно шел разговор. Даже если они были в разных концах комнаты. В разных точках города. В разных концах сцены, когда играли Дикую Женщину и Дикого Мужчину в «Кошке, которая гуляла сама по себе». Кстати, 3Я (Зиновий Яковлевич Корогодский. – Т. К) доверил именно этим двоим поставить «Кошку». Точно запустить ее в свой общий новый дом – на счастье. (Кошку играла Ирина Соколова. Еще одна моя любимая актриса, органичная, как сама природа). Шуранова и Хочинский были одинаковы в том, что ни грана лжи не было в них – ни на сцене, ни в жизни. Иногда смотришь на блестящего актера, как он лицедейно играет талантливого хорошего человека, но потом оказывается – это лишь игра. А у них все было правдой. Правдой – в способе существовать.

Именно поэтому Тоня Шуранова собрала свои книги и ушла в Сашину коммуналку из роскошной квартиры, от мужа, с которым благополучие гарантировало полную чашу. Чаша-то полна, но как на том пиру, в русской сказке, помните: «И я там был, мед, пиво пил, по усам текло, да в уста не попало». В сказочной поговорке и конец есть: «Я надел колпак, стали в шею толкать…». Колпак был сшит по-актерски – по колпаковски. Такому колпаку не очень-то оказались рады в роскошной квартире, – не понимая «кроя» мучительной актерской жизни.

А здесь, в коммуналке, он и она говорили на одном языке. Ничего нет этого важнее: говорить с главным человеком жизни на одном языке.

У них были удивительные соседи, мне тогда это очень запомнилось. Не актеры, а все равно свои. И если пекли пироги, то на всех…

Бывает, мужу и жене снятся одинаковые сны. А у этих двоих были созвучныемизансцены в школьных днях, они поведали мне об этом, не сговариваясь, в разные годы жизни, когда задавала им свои детские вопросы. Ведь после того первого разговора я писала про каждый их спектакль. Наша газета «Ленинские искры» и ТЮЗ, можно сказать, дружили домами. Это было до эпохи смартфонов, и как жаль мне сейчас, что встречи с этими светлыми людьми оказались засняты лишь моей памятью. Знак равенства между их мизансценами – обостренная совестливость, которая не позволила им это забыть и заставила рассказать.

Хочинский, морщась, произнес:

– Ненавижу жестокость и вранье. Меня до сих пор мучает один школьный день. Обманул я, понимаете, учительницу. Получил двойку и соврал, что у меня нет дневника. Она попросил показать портфель. А я гневно сказал: «Как вы можете мне не верить!» Учительница смутилась и отошла. Совесть ела меня три месяца. А потом я пошел к учительнице и признался во всем.

Кто-то может позволить себе ироническую усмешку: что такое – детские проступки на фоне взрослых проблем?! Мелочь, да и только. Однако мелочей в жизни не бывает. Каждая мелкая травинка – часть дерна. Дерн – «земля» твоей личности. А земля, как известно, может быть плодородной, может быть подзолистой или вообще болотом.

Как ни наивно это звучит, Гришка Отрепьев, которого сыграл Хочинский в ТЮЗе, наверняка вобрал в себя черты дерзкого Камани, а Гамлет – того самого мальчишки, который пошел к учительнице признаваться. Одним словом, «быть или не быть», вот в чем вопрос.

А у Шурановой это было так.

Педагог изокружка в Доме пионеров Георгий Дмитриевич возился с Тоней целыми днями. Чувствовал, в ней что-то бродит, и хотел, чтобы это что-то проросло. А она иногда подшучивала над ним. Дети, даже правильные растут стихийно, познавая чужие обиды своим собственным стыдом. Великодушие ведь тоже на пустом месте не цветет. Тоня думала тогда, педагог ничего не замечает. А потом, много лет спустя, встретила его на улице и сказала, что стала артисткой. Пожилой человек задумчиво улыбнулсяи произнес: «Так вот, что это было. Правильно, и костюмы, и голос. (Тоня всегда что-то напевала), и живость…» В тот момент она поняла, что он догадывался обо всех ее каверзах. Просто умел прощать. И покраснела, как школьница.

Мне кажется, Шуранованикогда не считала себя леди. Впрочем, красавицей – как ни странно – тоже. Таким самоощущениям мешало строгое благородство. Я думаю, оно было врожденным. А вот привычка к труду – наработалась с детства. И глаза сделались такими бездонными не от легкой жизни, а от привычки стойкопереживать беды. Бед было немало…

Отца не стало рано, судьба его оказалась трагической, как и у многих в нашей стране. Он был из крестьян, но окончил Академию РККА в Петербурге. А мама училась в Москве, в училище, которое готовило белошвеек и кружевниц. Отец и мать жили сначала в Петрограде, потом в Севастополе. В этой семье были в чести и музыка, и литература, и кристальные идеалы. Отца, профессионального военного, репрессировали перед самой войной,(Тоне шел тогда пятый год, сестрам еще меньше), и мама увезла дочек в Ленинград, к своей сестре. А тут война и блокада. Им посчастливилось эвакуироваться. А когда блокаду сняли, сразу вернулись. Жили очень бедно, в подвале на Петроградской стороне, недалеко от зоопарка. Мама работала день-деньской – и на заводе, и швеей-надомницей. А из их подвала даже солнца было не видно – только чужие ноги.

Но, однако же, сколько солнечного сияния в очах княжны Марьи! Сколько умения прощать и обостренного внимания к чужой душе в глазах Надежды фон Мекк… Как светится лицо блокадницы (Тоня сыграла ее, когда была еще студенткой в Театральном институте, имени нет в титрах, а лицо всем запомнилось). Какранима и мудра ее Нина Георгиевна в телеспектакле «А тем временем где-то»… Откуда это все взялось?

Как-то, усомнившись в истинах сегодняшнего времени, я спросила Антонину Николаевну, нужны ли вообще в наш век «бескожие», нехитрые, сгорающие для других люди. И услышала:

– Так моя мама была такая. Жила для других – нараспашку. Умудрилась организовать детский сад в эвакуации. И даже драмкружок. Прекрасно там сама играла. А когда в послеблокадном Ленинграде отрезала нам хлеб, могла сказать: «У нас сегодня хлеб есть, а у соседских Миши с Розой совсем нет». И мы сразу понимали, что мама имела в виду. Я отламывала от своего кусочка половину – тем ребятам, кому было хуже, чем нам. И младшие сестры тоже отламывали. Плакали, но делились. Мы старались быть, как мама. Такие люди нужны всегда, иначе земля рухнет…

Как-то Корогодский сказал мне про Шуранову с огромным теплом: «Тоня – боец!». Он знал, о чем говорил. Когда с ним случилась беда, и его отстранили от театра, Шуранова с Хочинским ушли из Тюзав никуда. Пытались бороться за своего учителя, хотя бороться с системой… хотела написать – бессмысленно. Нет, в этом как раз есть смысл – не отступиться от лица, как бы безнадежны ни были реалии. Чтобы это самое лицо не потерять. Они не отступились. А когда все обвинения с Кородского были сняты, и он сумел организовать (на седьмом десятке!) Театр Поколений, они первыми пошли к нему работать…

Тоня ходила в третий класс, получала там хорошие отметки, а еще заботилась о младших сестренках. И пела в школьном хоре. А также занималась академической греблей и ходила в Дом пионеров – на ИЗО. Больше всего ей нравилось рисовать костюмы и цветы. А потомзаписалась и в искусствоведческий кружок при Эрмитаже, они ставили спектакли на сцене эрмитажного театра (даже Лопе де Вега) и сами шили костюмы. (Ее «театральная нитка» тянется издалека, из самого детства). А еще Тоня была юннатом и шефствовала над верблюдом в зоопарке. Верблюда звали Яша, и ему очень нравился «Вальс цветов» из «Щелкунчика». Девочке казалось, что когда он его слышит, начинает танцевать…

А после седьмого класса Тоня пошла в техникум зеленого строительства и начала работать садовником. На самом деле она мечтала совсем о другой профессии, но ведь надо было помочь маме! Поступки диктовались сердцем, а сердце с детства училось быть великодушным. Но профессия все равно ее настигла. Тоня поступила потом в театральный институт с первого раза, хотя конкурс был гигантский. Постигала тайны ремесла она очень серьезно. Впрочем, как и все, что делала в жизни.

У нее была в ЛГИТМИКе подружка, которая слыла самым деловым и энергичным человеком. К жизни относилась легко, и правда, ей многое давалось с лету. Пока Тоня разучивала и оттачивала скучные этюды, подружка заработала в массовках на Ленфильме кучу денег. Тоне денег не хватало (вообще-то катастрофически не хватало, взять было неоткуда!), но сниматься она долго не решалась. А предприимчивой подружке отвечала растерянно: мне, мол, рано, я же столько еще не умею. И шла грузить ящики с зеленым горошком. Подружка подсмеивалась над ней, мечтая о славе. (Ну, а кто, скажите, не мечтает о ней в Театральном институте?!). Но слава – птица коварная. Склюет успех, а суету выплюнет – на, мол, тебе. Подружка истратила себя, еще не успев обрести. А ведь такая пробивная и умелая была с юности… Не в пример скромной отличнице Тоне.

Когда Шуранову позвали в «Войну и мир», она даже не рассматривала это всерьез. Но ассистентка режиссера, которая ее заметила, оказалась настойчивой. А потом, уже на пробах, эту претендентку на роль его «дочери» оценил не только Бондарчук, но и Анатолий Кторов. Помните, старого Болконского, сурового отца княжны Марьи по фильму? Глаз у него был алмаз.

Я помню, как первый раз смотрела «Войну и мир». Все были прекрасны: и трогательная Наташа, и глубокий Пьер, и безупречный Андрей Болконский. Чего стоит один его судьбовый проход по бальной зале, когда он шел приглашать Наташу Ростову на вальс! Но когда я увидела глаза княжны Марьи… Они западали в душу навсегда.

У Марины Цветаевой есть строка: «… во мне покой причастницы перед причастьем». Именно такой взгляд был у этой княжны. За взглядом стояла молитва. Мы все не очень умели тогда молиться. Впрочем, как и плакать. Тоня Шуранова часто говорила потом, что плакать ее научила княжна Марья. Ну, правильно, в детстве это было невозможно: не расстраивать же маму, которая выбивалась из сил, но держалась. Тоня всегда ощущала себя старшей. И это заботливое материнство осталось в ней на всю жизнь – во всех ее ролях. Я помню, как мои деткоры писали мне заметки про Антонину Николаевну Шуранову, когда она играла няню Тимми, того, который ровесник мамонта. Теплота, нежность, потребность защитить магнитом притягивала к ней и зрителей-детей тоже. Не говоря уже о взрослых.

Сашу Хочинского она хранила изо всех сил. Но его «цыганская» натура постоянно выплескивалась из берегов, как молодое вино. Она надежная суша, он океанская волна – а остров-то один. И он, и она никогда себя не берегли. Жили неэкономно – даря себя другим. Когда Хочинский умер, врачи обнаружили, что у него было огромное сердце – слишком многое сумело в себя вместить, на многое откликнуться. Хрупкость, хотя, нет, не хрупкость, скорее, незамутненность души была ему дарована генетически. Его воспитывали мама, бабушка и отчим, Рэм Лебедев. Мама с отчимом были актеры, служили в ТЮЗе, театральным воздухом мальчик дышал с детства. Это был интеллигентный ребенок из знаменитой школы Петришуле (где учились многие знаменитости) с традиционно сильным образованием и с системным знанием иностранного языка.

В четвертом классе их школу слили с женской. Мальчишки начали учиться самому прекрасному в жизни – красивому и заботливому отношению к девочкам. И тому, что если кто-то помогает однокласснице тащить тяжелую сумку или дарит ей цветы – это не высмеивать нужно, а уважать. Все это было в новинку, но они тогда очень хотели быть настоящими рыцарями. И сильными при этом. На даче Саша познакомился с Володькой. Володька по звуку узнавал все поезда, лучше всех собирал грибы. А еще – прекрасно играл в футбол. Для Саши настоящим потрясением стало, когда он узнал, что Володька очень болен. И что каждый футбольный прыжок причинял ему страдания. Но он с детства был мужчиной и не показывал виду, что ему тяжело и страшно. По-моему, этот подросток просто врубился Саше в характер, прибавив ему настоящей мужской харизмы.

Родного отца Хочинский тоже лишился рано, как и Шуранова, лет ему было почти столько же, сколько ей в тех ее трагических обстоятельствах. Обстоятельства гибели его отца были другими, но тоже трагическими. Отец, Юрий Хочинский, был очень одарен. Он пел для фронтовиков в джаз-оркестре Николая Минха – был такой замечательный коллектив, давший в блокаду 1200 концертов. Юрий Хочинский пришел туда в 1945-м, в 21 год. Он был первым исполнителем песни, ставшей почти народной – «Одинокая гармонь». А в 47-м его голос прозвучал как бы от Принца в знаменитой «Золушке». Когда Золушка с Принцем оказываются в Волшебной стране, звучит песня.

«Это сон или виденье…» Проникновенные хрустальные звуки… Такое ощущение, что отец передал свой талант и голос сыну, которого не успел еще узнать.

В памяти стоит мгновение: Александр Хочинский берет в руки гитару, зал замирает. Пение его – такое протяжно-старинное и такое безоглядно-сегодняшнее, что казалось, мир на земле вечен, а смерти нет. Душа целого зала становилась единой и взмывала куда-то высоко. «Бог в помочь вам, друзья мои…» Это пушкинское «19 октября 1827 года».

«Бог помочь вам, друзья мои, и в бурях, и в житейском горе, в краю чужом, в пустынном море и в мрачных пропастях земли!»

Когда мой друг, Евгений Алексеевич Линд, создавал Музей искусства блокадного города «А Музы не молчали», он решил дать концерт жителям в новгородском Мясном Бору. В войну это место называли Долиной смерти, а после войны – Долиной мужества. Именно там погиб его отец, директор довоенного ТЮЗа. Алексей Павлович Линд всю жизнь мечтал сыграть героическую роль и сыграл ее не на сцене, а в жизни. В первый день войны взял в костюмерной театра шинель и ушел в ней на фронт.

Тогда вместе с Линдом в Мясной Бор поехал Александр Хочинский. Он исполнял там песни своего отца, специально разучил их и пел несколько часов подряд для простых людей, разумеется, бесплатно. Линд рассказывал, тишина стояла такая, что было слышно, как листья на деревьях трепещут. Это был поминальный концерт, в память всех, кто не вернулся с войны, но все равно дошел до Победы…

На спектакли Ленинградского ТЮЗа и взрослые, и дети шли лавиной. Театр Зиновия Корогодского был духовным центром нашего города, таким же мощным, как БДТ Товстоногова или театр Ленсовета Владимирова. Каждая премьера несла счастье.

Корогодский пригласил Тоню Шуранову в ТЮЗ сразу после окончания института. Она думала – на время, оказалось – на судьбу. В ТЮЗе Корогодского можно было сыграть все на свете, диапазон ролей у его актеров был безграничен. К тому же, с детьми разговаривали, не приседая на корточки и не расхаживая на ходулях. О сокровенном – и без фальши. О лучшем невозможно и мечтать. Таким, как Шуранова и Хочинский, Соколова, Волкова и Иванов, Тараторкин, Каморный и Шибанов, Лавров и Боровкова, Жвания и Введенская, Дьяченко и Федоров… Эти артисты умели все – в каждом крутился вечный двигатель. Они проживали свою судьбу с максимальной амплитудой таланта, дерзости и парадокса.

Шуранова стала Царь-Девицей в «Коньке-Горбунке» – дипломном спектакле Хочинского, когда он заканчивал студию при ТЮЗе. Но до их «Кошки» было еще лет десять – поисков, потерь, прежних браков.

Сейчас много появилось воспоминаний о них. Каждый не преминет сообщить о разгульном Сашином характере, о том, как тот мог пропасть на несколько дней, как уходил гулять с собакой, а потом собака возвращалась одна. Просто душа у него была широкая, как волна. Прилив – отлив, а возвращается душа к родному Острову.

Как там у Пушкина: «Бог в помочь вам, друзья мои, в заботах жизни, царской службы, и на пирах разгульной дружбы…» Саша дружил, наверное, со всей Покровкой, все это пространство вокруг площади Тургенева (они переехали в новую квартиру из коммуналки, где прожили счастливых семь лет, а на Покровке – в два раза больше) тоже стало частью его души. А его песни – частью Покровки. Как вечный ветер над ней.

И еще один незабываемый кадр из самого конца XX века. Август 1991-го, Дворцовая полна народа, люди стоят тесно, выступает Собчак, который не пустил в город танки ГКЧП. Это была минута высочайшего единения, такого, наверное, как в День Победы, в 1945 году. Никогда раньше и никогда потом я не видела столько людей на Дворцовой, и не ощущала столь единого дыхания. Нам казалось тогда – свобода возможна, истина – вот она, а душа крылата. Люди стояли очень тесно и нервно курили. Когда все разошлись, на площади остались кучки пепла – часто, часто на каждом метре.

Я оглядывалась по сторонам и думала, странно, что вокруг только незнакомые люди. Пошла на троллейбус, вскочила, смотрю, передо мной кто-то стоит с гитарой. Поворачивается – Хочинский! Вот тебе и знакомый, и родной. Как мы тогда метнулись друг к другу. И произнесли одновременно: «Глоток свободы!». Был такой спектакль в ТЮЗе о декабристах, когда ЗЯ уговорил Булата Окуджаву-написать пьесу.

Нам тогда и впрямь почудился этот глоток. Глаза у Хочинского сияли, почти так же, как у Шурановойв «Войне и мире». Некстати вспомнилось, как он признавался: читая это произведение в школе, пропускал описания природы и философию. Ему хотелось дойти до сути поскорее. «Любил блеснуть на экзаменах и не любил к ним готовиться». А потом, уже работая с Корогодским, понял: без буден, мол, не бывает премьер, делу надо уметь служить. Он пришел к этому уже давно, когда в ТЮЗе все еще было хорошо. И вот они, испытания 90-х, свалившиеся на всех нас. Но Хочинский с Шурановой оказались к ним готовы. Сохраняя верность своему Делу и своему Мастеру. Тогда, в троллейбусе, я спросила: «Как Тоня?». Александр Юрьевич сдержанно ответил: пытаемся, мол, работать. А ведь это были одни из самых трудных их лет. Некоторое время играли в маленьком антрепризном театрике «Интерателье», потом пытались создать свой «Глобус». Понятно, оставался еще Ленфильм. Оставались Сашины выступления на концертах в Клубе бардовской песни.

Такое ощущение, что он пел всегда. «Жил певчий дрозд» – пронзительное название фильма Отара Иоселиани приходит мне в голову всякий раз, когда я вспоминаю Хочинского. Гитара была вечным и естественным его атрибутом, как у греческого бога. А в ушах так и слышится: «Жу-ра-а-вль по небу летит…» с неповторимыми, чуть хрипловатыми, кофейными интонациями его Левки-цыгана в «Бумбараше».

В 1995 году Антонина Шуранова пришла в Театр Сатиры на Васильевском. А за ней и – Александр Хочинский. Это была последняя пристань. Васильевский остров словно закольцевал их жизнь. За свою ни на кого не похожую Вассу Железнову с медальным профилем Шуранова получила главный приз на польском фестивале. А Александр Хочинский сыграл в этих стенах у Владимира Словохотова свою последнюю роль Пастора Мандерса в Ибсеновских «Призраках». (Поставил и «Вассу», и «Призраков» прекрасный режиссер Ахмат Байрамкулов, единомышленник еще по ТЮЗу). Вполне возможно, Александр Юрьевич тоже получил бы за это престижную награду. Но не успел.

Он умер у Тони на руках в апреле 1998-го. И она снова разучилась плакать, точно окаменев. Ей было суждено прожить без него всего пять лет. Но она постоянно ощущала рядом его присутствие. А потом была сражена мучительным недугом. Помню, как дрогнуло лицо у Корогодского, когда он сказал мне про Тонину болезнь.

И еще одно магическое кольцо: февраль-апрель. Тоня пришла в этот мир в апреле, а ушла в феврале, а Саша, рожденный в феврале, покинул нас в апреле. Я думаю, они, и правда, были неразлучимы.

После Тониной смерти и их Мастеру, Зиновию Яковлевичу Корогодскому, оставался всего год земной жизни.

Наверное, сейчас они все рядом.

И если души вечные… Бог в помочь вам, друзья мои, Бог в помочь…