О том, как слуги рыцарей из Эно поссорились с английскими лучниками

Желая оказать еще больше почета этим сеньорам и всем их соратникам, юный король устроил большое празднество в Троицын день в обители братьев-миноритов[176]. Он сам и его мать расположились там на постой и содержали две отдельные свиты: король — из своих рыцарей, а королева — из своих придворных дам, которых у нее было большое количество. На этом празднестве король пировал в клуатре[177] с шестью сотнями рыцарей, и тогда же обряд посвящения прошли еще и другие сеньоры. Королева же пировала в дортуаре[178], и за ее столами сидело целых 60 дам, которых она пригласила, чтобы сильнее почтить названного мессира Жана и других сеньоров.

Там можно было наблюдать, как высшую знать отменно потчуют большим количеством яств и кушаний, которые были столь диковинными, что я даже не мог угадать их названий. Там можно было бы полюбоваться и на дам, богато наряженных и благородно украшенных, — можно было бы, кабы хватило времени! Однако сразу после обеда между слугами эннюерцев и английскими лучниками, расквартированными среди них, разгорелась большая драка по поводу игры в кости. Как вы услышите далее, эта драка обернулась большой бедой. Пока слуги дрались с некоторыми из англичан, все остальные лучники, расквартированные в городе и средь эннюерцев, немедленно схватились за свои луки и собрались в толпу, словно стадо свиней. Затем они ранили стрелами многих слуг, так что тем пришлось спешно укрыться в своих домах.

Почти все иноземные рыцари и их предводители тогда находились на пиру и еще ничего не знали о случившемся. Однако едва услышав весть об этой стычке, они помчались к своим домам. Некоторым из них посчастливилось прорваться к себе на квартиры, а кое-кому пришлось остаться снаружи. Ведь этих лучников было добрых две тысячи. Одержимые дьяволом, они остервенело пускали стрелы и в сеньоров, и в слуг, желая всех их убить и ограбить. Мне довелось испытать все это на себе. Я и мои товарищи попытались было проникнуть в наше жилище, чтобы вооружиться, но не смогли, ибо перед его дверьми уже стояла густая толпа англичан, желавших все разгромить и разграбить. Мы увидели столько стрел, пущенных в нас, что поспешили отступить в другое место и стали дожидаться помощи вместе с такими же бедолагами, как и мы.

Когда воины, сумевшие попасть в свои дома, вооружились, то не стали выходить наружу через парадный вход, чтобы не попасть под обстрел. Вместо этого они вышли задворками, сломав заборы палисадников. Затем они пришли на одну площадь и поджидали остальных до тех пор, пока у них не набралось целых 100 вооруженных воинов, не считая еще нас и других, кто не сумел пробиться к своему вооружению. Собравшись в отряд, вооруженные воины поспешили на помощь своим товарищам, которые из последних сил держали оборону в домах на Главной улице. В доме монсеньора Энгиенского были большие ворота и сзади и спереди, поэтому, пройдя через него, вооруженные воины тесным строем врезались в толпу лучников. Некоторые из наших были там смертельно ранены стрелами, но в конце концов лучники были разгромлены, потеряв убитыми как на площади, так и в поле, целых 316 человек. Эти убитые все до одного были из отряда епископа Линкольнского[179].

Я полагаю, что Господь еще никому не посылал столь большой удачи, какая тогда выпала на долю мессира Жана д'Эно и его товарищей, ибо эти англичане яростно стремились лишь к одной цели — всех нас убить и ограбить. И это несмотря на то, что мы прибыли в Англию к ним на помощь! Однако знайте, что на этом наши беды вовсе не кончились. Все то время, пока мы оставались в Англии и пока не отплыли в Виссан, мы каждодневно и еженощно пребывали в такой великой тревоге и подвергались столь явной смертельной опасности, что уже утратили всякую надежду когда-нибудь вернуться в свои края. Уверен, что никому до нас не приходилось пройти через столь тяжелые испытания. Вынужденные защищать наши жизни, мы навлекли на себя ненависть всех англичан, за исключением лишь знатных баронов. Они ненавидели нас теперь сильнее, чем даже самих шотландцев, которые опустошали огнем их страну. Каждый день некоторые английские рыцари, не питавшие к нам враждебных чувств, слали нам предупреждения, чтобы мы были настороже. Так же делали и некоторые королевские советники, ибо они хорошо знали, что целых шесть тысяч англичан собрались в одной деревне и задумали напасть на нас ночью иль днем, чтобы всех перебить. Если бы это случилось, наши люди не нашли бы никого в королевском совете, кто бы осмелился оказать нам поддержку и помощь[180].

Когда мы услышали эту весть, то ощутили такую великую тяжесть на сердце, что словами не передать. Мы не знали, что нам теперь делать и на что рассчитывать, и уже потеряли надежду вернуться домой. Не смея удаляться от короля и знатных баронов, мы при этом чувствовали, что они нам не помощники, и в случае беды на их поддержку и защиту можно не рассчитывать. Поэтому у нас была лишь одна твердая мысль: обороняясь всеми силами, дорого продать наши жизни и до конца по-братски друг друга поддерживать. Наши сеньоры отдали много дельных и продуманных распоряжений, дабы обеспечить надежную охрану и оборону. В соответствии с ними, нам надлежало даже ночью спать в доспехах, а днем сидеть по домам и держать все снаряжение под рукой. Кроме того, нам приходилось постоянно, и ночью, и днем, выезжать в конные дозоры, чтобы стеречь поля и дороги вокруг города. Одновременно с этим мы высылали разведчиков на пол-лье от города, чтобы они высматривали, не движутся ли в нашу сторону какие-нибудь подозрительные люди. Ведь каждый день заслуживающие доверия рыцари и оруженосцы, которые располагали на этот счет точными сведениями, предупреждали нас о готовящемся нападении. Если бы разведчики услышали шум отряда, направляющегося к городу, они должны были немедленно известить об этом конные дозоры, стоявшие в поле. И тогда бы мы все немедленно сели на лошадей, дружно приехали на площадь, загодя назначенную местом сбора, и построились под своими знаменами.

В этом страшном и тревожном ожидании мы оставались в предместье Эбрюика на протяжении трех недель. И каждый день нам слали предупреждения об опасности, и что ни день — то грозней. И мы действительно не раз видели довольно явные приметы их обоснованности. Поэтому они нас очень сильно пугали, и мы не осмеливались удаляться от наших домов и нашего вооружения. Лишь наши сеньоры иногда отправлялись в город, чтобы засвидетельствовать свое почтение королю и королеве и в очередной раз поинтересоваться у королевских советников: как долго они нас еще продержат в таком тревожном положении и когда, наконец, нам дадут проявить себя в том деле, ради которого нас пригласили в Англию[181].

Но если бы нависшие над нами опасность и страх не были столь большими, нам бы жилось там весьма вольготно, ибо город и округа, где мы находились, изобиловали продовольствием. На протяжении шести недель и более, пока там жили король, все английские принцы, бароны и воины, а также наши сеньоры со своими воинами, продовольственные товары ни разу не вздорожали. В самой Англии виноделием вообще не занимаются. Но все равно в названный город был завезено столько вина из Гаскони и с Рейна, что галлон вина никогда не стоил там больше одного стерлинга. И это несмотря на множество сеньоров, которые там собрались, и на английские отряды, проходившие через город или поблизости от него. Одного жирного каплуна там всегда можно было купить за три стерлинга, а уж совсем хорошего — за четыре. Две большие курицы уходили за три стерлинга, двенадцать совсем свежих селедок — за один стерлинг. Кроме того, каждый день прямо к нашим жилищам привозили на продажу сено, овес и солому. И цены на них оставались столь умеренными, как если бы это было в плодороднейшем краю, и в городе не было никаких постояльцев. Поэтому, пока мы там оставались, нам совсем не приходилось утруждать себя поисками фуража. И мы не переставали удивляться, откуда там берется такое изобилие! В любом случае, оно было нам очень кстати, ибо у нас и так хватало хлопот, тревог и волнений, когда мы несли дозоры и спали в полном вооружении. К счастью, жалованье нам выплачивали еженедельно, точно и без задержек, полновесными стерлингами. Поэтому мы могли тратить деньги, ни в чем себя не ущемляя.