Половина пятого. Небо над заливом прозрачное, голубоватое, смотрит мертвым рыбьим зрачком. Марина бредет по песку. Ветер сдувает волосы с ее лба, холодит кончик носа, забирается под воротник пальто. Пальто на Марине старенькое, с протертыми локтями, подол весь в зацепках. Такое бы отвезти на дачу – грядки копать. К тому же великовато оно Марине. Так что она запахивает его, поджимает шею, кутается, как в банный халат.
Берег весь покрыт грязными бурыми водорослями. Они хрустят под ногами, и Марине этот хруст кажется таким громким, таким неуместным в утренней тишине. Она идет вдоль воды, и волны то и дело высовывают свои белые языки и почти касаются ее ботинок. Поначалу Марина отшатывается от них, но вскоре позволяет волнам омывать ноги.
Волны накатываются на камни: «Шурх-шурх-шурх», – шепчут вкрадчиво, повторяют слова ведьмы в бархатном кресле: «Просто иди вперед, милая. – В глазах у ведьмы мерцают красные огоньки. – Тебе не нужно ничего искать, что ты ищешь – само тебя найдет».
Марина прикрывает рот – губы снова задрожали в глупой улыбке. «Я сошла с ума», – думает Марина и продолжает свой путь.
Берег становится все более каменистым. Красные гранитные плиты, местами поросшие желтым лишайником, скрадывают пляж. От холода у Марины сводит живот. Промокшие джинсы облепили ноги, и подол стал темным и тяжелым. Но Марина не останавливается.
Под ногами все меньше островков песка. А впереди валуны, скользкие от водорослей, стоит только оступиться, потерять равновесие – и течение поможет, понесет в темную глубину.
И вдруг, между камней – движение. Марина видит нечто. Нечто маленькое, белое плещет мокрыми ладошками. Голые, бледно-синие ножки увязли в водорослях.
– Малыш. – Марина карабкается к нему, подошвы ботинок то и дело съезжают, застревают между стыками плит, вязнут в песке.
Она не знает, как он тут оказался. Малыш, которому нужна помощь. Марина падает на колени в воду и, ни секунды не раздумывая, подхватывает его на руки. Расстегивает пуговицы и захлопывает нагретые полы пальто.
Пока они возвращаются на пляж, он, будто родной, жмется к ее животу.
Поднимаясь на свой этаж, отяжелевшая Марина слышит, как пес скребет обитую дерматином дверь. Потявкивает. Одной рукой Марина держит под попку ношу, а другой тыкает в звонок. Внутри стягивается узел – как их встретят?
Лицо у мужа помятое и сонное.
– Ты как тут… Я думал, ты вообще дома. Сережа оглядывает подслеповато ее пальто, мокрое, с налипшими водорослями.
И замечает макушку, торчащую из-за ее руки. Сережа вздрагивает, но твердым голосом продолжает:
– Заходите.
И малыш у Марины под сердцем радостно вздрагивает.
Впервые за пять лет брака Марина и Сережа ощущают квартиру своим гнездышком. Они сидят друг напротив друга, а между ними – Сыночек. Из угла следит пара собачьих глаз.
– Ревнивая ты псина, – с теплотой говорит Сережа старому маламуту, но в его сторону даже не смотрит.
Сережа весь обращен к ним – к жене и Сыночку.
На плите урчит чайник. Марина сидит, прижавшись спиной к батарее. Она качает сомкнутые колени туда-сюда. И перебирает ласково новые мысли – какую смесь купить, какие бутылочки, где ставить коляску – в подъезде внизу или на этаже в коридоре.
Сыночек совсем отогрелся и порозовел. Он блестит глазами на нее и на Сережу и пищит, когда Сережа треплет его то за ручку, то за румяную щечку. Сыночек похож на птенца, с пушком вместо волос и по-птичьи внимательным взглядом.
Когда чайник свистит, Сережа достает из холодильника собачью миску. В миске уже намешана разваренная рисовая каша и рыбьи головы.
– Поест и задобрится. Залив сверху кипяток и перемешав, Сережа ставит миску перед псом.
Пес кривится, обнажая немного зубы. Он не любит «рыбные дни». Зато Сыночек на коленях у Марины оживляется. Он пищит настойчивее и пытается слезть на пол.
– Да отпусти его, Марина, дай осмотреться, – говорит Сережа.
Марина согласно кивает и опускается вместе с Сыночком на пол.
Но вместо того чтобы ползти, Сыночек встает на свои крепкие белые ножки и идет! Уверенно топает прямо к собачьей миске. Марина с Сережей переглядываются. И Марина радостно отмечает в его лице отцовское умиление.
От миски поднимается пар. Всем тельцем Сыночек тянется к терпко пахнущему вареву. Хватается за эмалированный край миски, миска с грохотом опрокидывается, и Сыночек довольно верещит. Его с головы до ног окатывает теплой рыбной жижей. Марина сдергивает с крючка кухонное полотенце и принимается вытирать жижу с личика. И вдруг ощущает, как по ладони мазнул кончик голодного языка. А потом еще. И еще.
Пес вскидывает голову и надрывно лает, мечется между вскочившей Мариной с Сыночком на руках и охающим Сережей, собирающим в салфетку рыбные ошметки.
– Ты бы ванну лучше набрал, – раздраженно пихая пса, требует Марина.
Сыночек юлит в ее руках, так и норовя выскользнуть и рвануть к миске. Он кричит, будто чайка, истошно и требовательно, пока Марина не позволяет облизать дочиста свои пальцы.
И глядя на то, как Сыночек довольно чмокает, смягчается.
– Нам купаться надо, – говорит она и целует Сыночка между безвеких глаз.
Марина видит себя с Сыночком в краешке запотевшего зеркала. Его хохлатая макушка. Ее дрожащий подбородок. Сколько лет это зеркало ловило ее перемены. Помнило надувающийся и снова впалый живот. Снова. И снова.
А сегодня, наконец, у нее на руках распластался Сыночек. Вытянулся от подбородка до пупка. Кряхтит. Попискивает, глядя на прибывающую воду.
Марина опускается с ним на колени, и Сыночек выскальзывает из ее рук в наполненную ванну. Барахтается и гулит и, будто карасик в ведре, вспенивает воду. У Марины екает сердце, когда Сыночек ныряет первый раз. Но голова его тут же вновь показывается над водой, и пятки радостно барабанят по дну ванны. Марина опускает руку в воду и водит по волнам, которые бегут от Сыночка.
Где-то в глубине квартиры Сережа отчитывает пса. Тот скулит и скулит, дербаня лапой коврик у входной двери. Но Марина уже охладела к псу. Будто не было за плечами часов их одиноких прогулок. Будто не слизывал он слезы с ее щек после очередного возвращения из больницы.
Когда Марина поднимает Сыночка из воды, он издает недовольный вопль и вытягивается в струнку.
– Агу-лалай, агу-лалай, – поет Марина. – Мой сыночек, не серчай. – И протирает пушистым полотенцем каждую складочку, каждый пальчик.
Что-то странное видится ей в этих маленьких, белых пальчиках. Марина присматривается. Между ними будто бы тонкие, прозрачные совсем перепонки.
За полночь пес тихонько проходит в спальню. Марина слышит во сне, как он цокает по паркету и со вздохом укладывается с ее стороны кровати. Слышит она и как Сыночек посвистывает во сне. Сонные мысли рисуют Сыночка, сидящего в ванне, с перепонками между пальцев. Марина думает, будь у него не только перепонки, но и жабры, разве не могли бы они так свистеть?
Целый день Марина бережет Сыночка от пса. Пока Сыночек топчет солнечных зайчиков на полу перед кроватью, Марина закрывает собой дверной проем. Пес рычит, стоит Сыночку выглянуть из-за ее ног. Не будь у пса больных задних лап, он попытался бы оттолкнуть Марину, прыгнуть и перекусить хрупкую шейку.
А когда пес, умаявшись, засыпает, Марина, с заходящимся от страха сердцем, несет Сыночка в ванную. Он все время просит пить. Просит умыть ему водой личико. Марина поняла это по тому, как отчаянно он бьет по губам перепончатой ладошкой. Облизывает ее и смотрит на Марину жадно и укоряюще.
Сначала Марина давала ему воду в кружке. По чуть-чуть, по глоточку, как обыкновенно и поят маленьких. Но Сыночек бился в ее руках и отмахивался от кружки. Поэтому теперь Марина просто ставит его в ванну, включает слабый напор и позволяет присосаться к крану.
Насосавшись, Сыночек забирается по борту к ней на руки и, раскинув ручки, принимается рассматривать Марину. Яркий свет бьет из окна, но белки глаз у Сыночка будто подернуты чернотой. Как бывает у морских котиков и тюленей. Белое, круглое личико и большие черные глаза.
Стоя в прихожей в промокшем до подкладки пальто, с капающим на пол зонтиком, Сережа качает головой.
– Я его заперла, а он вырвался, – говорит Марина. Голос у нее дрожит. И Сыночек льнет к ее ногам, слыша, как пес скребет дверь ванной.
Сережа верит. Конечно же, пес совсем старый стал, выжил из ума. Вырвался, подлетел к Сыночку, клацнул зубами у самой пяточки.
Пока Марина толкает пса в коридор и тот воет и упирается, Сережа прижимает Сыночка к груди. А потом спокойно берет пса за ошейник и уводит куда-то в дождь.
Ночь проходит удивительно спокойно. Зажатый между двух теплых человеческих тел, Сыночек посасывает в темноте перепончатый палец.
Сыночек растет. Белки глаз становятся все темнее, а перепонки между пальцами все заметнее. Как-то утром Сережа ведет Сыночка умыться перед завтраком и замечает, что перепонки почти достигли первой фаланги.
Сережа смотрит, как Сыночек стоит на приставной ступеньке, опершись спиной на его ноги. Сначала Сережа умыл его сам, а теперь дает напиться. Вода из крана бежит, бежит и собирается между крохотными ладошками. Сыночек тянется подбородком к раковине и хлюпает воду прямо из сложенных лодочкой рук. Перепонки между пальцами отвратительно раздуваются. Кожа у Сыночка чешуйчатая, шершавая, и перепончатые руки уже и не руки вовсе, а растопыренные лапы.
Сережа закрывает кран, сжимает тоненькие запястья одной рукой, а второй тянется к полочке под зеркалом и достает маникюрные ножницы.
Из-за закрытой двери ванной Марина слышит, как что-то с грохотом падает на пол, и вопль разрывает ей сердце.
– А ведь хорошо же все обернулось, у нас теперь – Сыночек, – говорит Марина Сережиной спине.
Он свернулся на кухонном диване. Диван короткий, и из-под одеяла торчат голые пятки.
Сережа молчит. Как и вчера. Как и неделю назад. Приходит с работы, ложится лицом в диванные подушки и молчит. Почти все время, с того дня, как они поругались из-за письма от ЖКХ.
Ну и пусть счетчик воды вопиюще быстро увеличивал их расходы. «Ползарплаты!» – тряс Сережа розовым квитком на оплату. Марина не понимает. Столько лет они обнуляли карточку в частных клиниках и медицинских центрах. А теперь вдруг такое крохоборство? Из-за счетов на воду?
– А ведь хорошо же, что нам не нужны бутылочки и коляски? – пробует Марина снова.
В ответ – тишина. Только плечи у Сережи вздрагивают, когда Сыночек с плеском выползает из ванны и плюхает по коридору на кухню.
«Даже не шипит, умница какой», – Марина треплет его по макушке и отворачивается от мужа. Пусть лежит себе. У них с Сыночком другие заботы – рыбки купить, покушать и растить ручки крепкие, ножки крепкие. «И перепоночки, да, и их тоже», – целует она израненную руку Сыночка. Шепчет:
– Папа не нарочно.
Но Сыночек, конечно, не верит. Не мог же Сережа случайно искромсать перепонки между всеми четырьмя пальцами.
Полная ванна, в которой Марина с Сыночком проводят большую часть дня, уже остыла. Марина смотрит на свои груди, покачивающиеся на поверхности. Ее соски от воды стали крепкими и темными. Такими, какие бывают в беременность.
Грудь покрывают круглые одинаковые пятна от двух рядов зубов. Это Сыночек грустит, что она не может дать молока. Зубы у него выросли за пару дней до того, как ушел Сережа. Если бы не красный, ведущий в ванную след, Марина бы решила, что муж ушел из-за нее. Из-за ее срывов, из-за того, что она теперь слишком часто мама и слишком редко жена.
Тем вечером Сережа сам вел себя не как любящий муж. Не как отец. Кричал на нее. Кричал на Сыночка, забившегося под ванну. Бился между ванной и спальней и кричал: «Тварь, тварь!» Грыз ногти и хватал Марину за руки, пытался вытащить из квартиры. Тут за нее и вступился Сыночек. Зарычал, раздул жабры и бросился на Сережу. Марина не хотела смотреть, как Сыночек ее защищает. Она закрылась в спальне и вышла, только когда услышала, что Сыночек включил воду, чтобы снова набрать горячую ванну. Для них двоих.
Все трудности оттого, что у Сыночка пошли зубы. С ними всегда сложно, слышала Марина от других родителей. Да и про второй ряд зубов она тоже от кого-то слышала. «Полечим, а может, и удалим какие-то», – думает Марина, гладя пушистый хохолок, торчащий из воды. Сыночек любит сидеть с головой под водой и на диво хорошо задерживает дыхание.
Сыночек любит, когда они ходят по рыбным рядам. Его темные глаза сверкают из-под лацкана пальто. С некоторых пор Марина стала пеленать его для выходов в город.
Она заметила, что на рынке ее чураются. Марина по памяти зачитывает список покупок, но продавщица в рюшчатом фартуке будто не слышит ее. Полные губы сжаты, подбородок подпирает массивный белый кулак. Она отрицательно мотает головой.
Продавщица помнит Марину. Помнит, как они уже проходили как-то мимо ее прилавка. Худая женщина со слишком маленьким для своего возраста мальчиком. Бледная ручонка в варежке тянется к лотку и сдергивает с него быстро раздувающего жабры карпа. Секунда – и мальчик с хрустом вгрызается в рыбий позвоночник. Карп обмякает. И хвост его больше не дергается.
Марина идет вдоль рядов и вдруг чувствует, как спеленатый Сыночек напрягается и пытается разглядеть, что там плещется в ведре. Марина спрашивает цену и покупает вместе с ведром.
Двадцать минут спустя Сыночек уже примостился на бортике ванны и с удовольствием наблюдает, как Марина вываливает в воду пакет живых миног. А после – забирается в ванну сама.
Ведьма стоит под козырьком. Смотрит, как дождевая вода с грохотом скатывается по желобу и бежит по тротуару, минуя водосток. Ведьма что-то тихо напевает, мелодию не разобрать. В руках у нее дымится тонкая сигарилла. Марина вдруг понимает, что лицо у ведьмы такое – детское? Вроде как у девчонки-старшеклассницы, укравшей у мамы тяжелые янтарные бусы и единственное нарядное платье на юбилей свадьбы.
Сыночек недовольно урчит у Марины на руках, и ведьма замечает их. Нет, совсем не девчонка, думает Марина, разглядывая ведьму при дневном, сером свете. Темные впадины глазниц на бледном лице. Старушечьи, потухшие глаза. Что-то изменилось в ней с прошлого раза. Марина вспоминает: точно, волосы, затянутые в высокий хвост. Рыжие, огненные, как у нее самой. Вернее, как были у нее раньше, до Сыночка. До того, как она в тридцать два стала седой.
Когда ведьма закрывает за ними дверь, Марина садится в кресло напротив ее стола и распеленывает Сыночка. Он бьется и отчаянно сипит жабрами. Стягивая распашонку, Марина инстинктивно накрывает ладонью росточек, который появился этим утром между его ребер. Марина знает, что этот розовый нарост скоро превратится в плавничок.
Ведьма в это время стоит за ее спиной. Бледная, будто бескровная, рука с тремя крупными перстнями отводит Маринину ладонь и брезгливо тычет в нарост. Сыночек яростно взбрыкивает ногами, и Марина охает – спайка между его бедер стала заметнее.
Марина держит Сыночка на коленях. Сыночек сердится, жабры под ушками то и дело показывают красную колючую сердцевину. Перепончатой рукой он схватился за Маринину кофту и мнет ее, нервно, по-кошачьи.
– Ру-са-ле-нок, – пропевает ведьма и бухается в свое кресло.
Щелкает пальцами, и вокруг них загораются оранжевые огоньки свечей.
Сыночек шипит и вырывается – огонь пугает его.
– Что ты хотела, милочка? А не нравится, так верни туда, где подобрала. – Ведьма задумчиво перебирает карты в руках, а потом «хлоп» – сбрасывает на стол. Щурится. И вытаскивает одну за блестящую черную обложку. – Висельник. Время выбирать.
Марина вздрагивает, и они с Сыночком вжимаются друг в друга.
– Милочка, не затягивай. А то придется перед Рыбинспекцией отчитываться по делу о незаконном вылове.
Ведьма хохочет, стучит руками по столу, так что карты подпрыгивают, как выброшенные на берег рыбины.
Марина вскакивает, запихивает Сыночка в конверт и бежит к двери. Дверь грохочет металлически и не поддается.
– Выпусти меня! Чертова кукла, выпусти!
Ведьма щелкает пальцами, и дверь распахивается, так что Марина едва не падает на крыльцо. Сыночек визжит, и Марина принимается успокаивать его: «Ш-ш-ш, тише, тише», – заикаясь, сглатывая горячие слезы. А когда он засыпает, уткнувшись в ее бок, Марина понимает, что слезы высохли. Что щеки холодит ветер с реки. И над головой носятся чайки, острокрылые, белые, и выкрикивают: «Эй, эй! Следуй за нами, эй!»
Одежда осталась на берегу. Красный свитер, рыжие брюки – почти не заметные среди опавшей листвы.
Сыночек обнимает Марину за шею, его хвост бьет ее по ребрам. Вода ледяная, и Марине кажется, будто ноги ее немеют, отнимаются, превращаются в сильные, блестящие плавники. Сердце екает. Если Марина станет такой же, как Сыночек, ей не придется расцеплять руки.
Чем глубже она заходит, тем более скользкое илистое дно, коварное, засасывающее. Ступать по нему тяжело, и Марина едва удерживает равновесие, чтобы не ухнуть вниз, в холодную глубину.
– Сыночек, – зовет она чуть слышно, и он поднимает голову и смотрит на Марину черным немигающим взглядом. Как будто знает про нее все.
Пойдем со мной, – говорит его взгляд. Марина набирает в легкие воздух и ныряет вслед за Сыночковым блестящим хвостом.
Октябрь 2007