Первое ноября явилось миру в виде белого, пушистого и искристого дня. Солнечные лучи просочились сквозь реденькие занавески и сначала молочно-розовыми полосами поползли по стене от угла к печке, а затем, налившись ярким золотистым оттенком, добрались до моей лежанки и засветили мне прямо в глаза. Я поморщился и зевнул. Из-под теплого толстого одеяла в холодную комнату выползать не хотелось, но печка уже остыла, нужно было подбросить дров. Я встал, свернул перину и убрал на палати. Закинул в печку оставшиеся с ночи поленья и поставил чайник на чугунную конфорку. Раздернул шторки и невольно залюбовался пейзажем.

Окно выходило на долину, зажатую острым углом меж двух высоких гор. Я с детства любил вид отсюда, мне казалось, что наш домик – эта пиратская шхуна, долина – это открытое море, виднеющиеся из-под снега или высокой травы крыши разбросанных редких изб – это небольшие встречные суденышки, а горы – это высокие гребни волн. И я представлял себя храбрым капитаном, сражающимся с бушующей стихией один на один. Особенно в те ночи, когда шла гроза и наш домик трепетал от ветра, мне мерещилось, что его раскачивает по волнам.

Сегодня всё вокруг засыпало снегом, он сверкал и искрился в лучах солнечного света. Ели обвисли под тяжестью мохнатых шуб и теперь стояли торжественно и молчаливо. Красиво было и сказочно. Но первый снег недолог и скоро растает. Жаль.

Чайник вскипел, и я заварил себе чай, ссыпал остатки сахара из кулька. Пока зевал и чесал отросшую щетину на подбородке, услышал скрип тормозов, точно также скрипят тормоза в отцовском восьмиместном джипе, но он не может быть тут. Я не придал этому значения, как вдруг раздался стук в дверь.

Я нахмурился, но пошел открывать. Под навесом (крыльца не было как такового) стояли все мои братья и Милана, доверху нагруженные вещами. Даже мелкий Яшка притащил надутый черный пакет, который был размером почти с него. Их детские разнокалиберные цепочки следов, отчетливо выделявшиеся на девственном снегу, вели за соседний высокий забор. Яшка тут же с радостью отделался от ноши, всучив мне пакет.

– Откуда вы тут? – удивился я и посторонился, впуская их.

– Мы принесли тебе твои вещи, – сообщил Артем.

Он прошел внутрь не разуваясь, как обычно мы заходили сюда, когда приезжали по делам, и закинул свой мешок на диван. Его примеру последовал Никитка. Большие крепкие мешки, когда они чистые, родители хранят в них тряпки, а потом, когда переводят в грязные, мы собираем в них картошку. Милана подошла к столу и осторожно поставила пакет на столешницу.

– Тут обед, – важно произнесла она. – Мама велела тебе принести. Сказала, что это в первый и в последний раз, больше еду мы тебе не дадим, дальше сам.

– Хорошо, передай ей от меня огромное спасибо, – ответил я, бросая на пакет голодный взгляд.

По очертаниям угадывалось, что там небольшая кастрюлька. И хоть я ужасно хотел есть, всё же первым делом решил разобрать мешки.

– Ты здесь один спал? – спросил Яшка, расхаживая в ботинках по моему новому дому и оставляя на полу мокрые следы. Он стащил с рук варежки и теперь они смешно болтались на резинке. – Тебе не было страшно?

– Мне не было страшно, а наоборот, мне очень здесь нравится, – ответил я, потроша принесенные мешки.

Братья притащили почти все мои вещи: куртку, пуховик и ботинки на меху, шапку, шарф, перчатки; рюкзак с учебниками и тетрадками; принадлежности для личной гигиены; учебную форму, джинсы, футболки, трикотажные штаны, нижнее белье и прочие мелочи. Я присел на корточки, разбирая одежду. Яшка подошел совсем близко ко мне и провел пальчиком по красной полосе на моей щеке и по разбитой губе.

– Тебе больно? – тихо спросил он.

– Нет, – сказал я, отмахнувшись от него, и встал. – А как вы узнали, что я тут ночевал? – спросил я, обращаясь к старшим.

– Когда ты ушел, отец отправился тебя искать и взял с собой Грама, боялся, что ты можешь замерзнуть насмерть, он так маме сказал, я слышал. И нашел тебя в прадедушкином доме, – рассказал Артем.

Вот почему я ночью слышал лай Грама, а думал, что мне показалось. И хорошо, что я не отправился к Анне, а то бы привел отца туда и неизвестно, чем бы это всё закончилось.

– Он просил передать, что отныне теперь ты сам будешь заботиться о себе, ты сделал свой выбор, – добавила Милана.

– Окей, – выдохнул я.

– И верни ключи, – закончила она.

– А, да, конечно, не вопрос.

Вытащив из кармана связку, я отстегнул ключ от своего домика и протянул ей оставшиеся ключи. Она положила связку в свой карман.

– Как вы это всё дотащили? – спросил я.

– Отец довез, нас высадил и отъехал в сторону, ждет за углом, – ответила Милана, – он не хочет тебя видеть.

– Ясно.

– Всё, пошлите к машине, – велела Милана братьям и схватила Яшку за пустую варежку. – Нас родители заждались уже, они наказали только передать вещи и тут же быстро вернуться.

– Пока, – сказал Яшка, помахав мне свободной рукой, и пообещал, – я к тебе ещё приду в гости.

– Приходи, – разрешил я.

Милана вывела Яшку на улицу, он оторвался от неё и стал лепить снежки, радуясь первому снегу, Никитка тут же последовал его примеру.

– Артем, – я обратился к старшему из младших братьев, – ты не мог бы помочь мне?

– Чем? – поинтересовался он.

Я поколебался с ответом, мне было неловко просить его. Я вечно шпынял Артема, а теперь вот нуждался в его помощи.

– У меня в письменном столе под нижним ящиком припрятан маленький мешочек, там особая травка. Возьми его и положи к себе в школьный рюкзак, но так, чтобы никто не увидел. А завтра с утра перед школой я тебя встречу и заберу свой мешочек, – сказал я.

– Там что – черная магия? – делая круглые глаза, испуганно прошептал Артем.

– Не говори ерунды, – фыркнул я. – Я что – дурак что ли заниматься этим грязным делом? Это синяя магия, заговоренная травка от злых духов, нужно мне новое жилище почистить.

– Аааа, – протянул он.

– Ну так сделаешь?

– Угу, – кивнул он.

– Только, чтобы никто не узнал. Ты меня понял? – Я положил ему руку на плечо и пристально посмотрел в глаза.

– Угу, – снова кивнул Артем.

Я отпустил его. Это был тот мешочек, что мне дал Ронин, как оплата за помощь Анне. Отец не знал о моих взаимоотношениях с Рониным, если бы пронюхал, то не одобрил бы, более того – взбесился бы. Это травка предназначалась не для отпугивания злых духов, хотя, когда я изготовлял особые шарики в фольге, то тоже добавлял её, но больше я заваривал эту травку и пил, чтобы не падать в видения. Отец считал, что раз я без очереди влез и забрал всю дедову силу, то должен за это терпеть и последствия. А я не хотел терпеть.

Когда они ушли, я сперва занялся уборкой. Привел мое новое жилище в более-менее приличный вид. Весь хлам унес в холодную кладовую, её, кстати, вполне можно было использовать вместо холодильника для хранения продуктов. Натаскал воды, чтобы наполнить бак над краном в умывальнике и так, расставил на печке, чтобы согрелась, в доме нашлось много ведер. Развесил вещи на крючки при входе, а белье сложил в старый комод, который предварительно тщательно вычистил. Вытер пыль, помыл окно изнутри и даже снаружи, на улице заметно потеплело, как-то по-весеннему закапало с крыши. Помыл пол, вытащил разноцветные домотканые половики из кладовки, похлопал их, повалял в снежку и свежие застелил, а то босыми ногами неприятно ходить по голым холодным доскам. Никому теперь не позволю ходить в обуви в моем новом доме.

После проделанной работы я со спокойной совестью принялся за еду. В принесенном пакете оказалась кастрюлька с пюре, ещё контейнер с гуляшом и хлеб. Я разделил на две порции, оставил на вечер. Пока грел, сползал в ямку, разведал обстановку с продуктами. В принципе было чем поживиться, есть картошка и овощи, также банки с соленьями-вареньями. К пюре я вытащил закрутки: квашенную капусту и соленные огурцы. С голоду я не умру, но всё же деньги были нужны, хотя бы хлеб купить и чай.

Только я помыл тарелку после своего то ли позднего завтрака, то ли раннего обеда, и вставил в решетчатую сушку над раковиной, как снова раздался стук в дверь. Я усмехнулся – первый день живу тут, а уже с самого утра визит за визитом.

Я распахнул дверь и с ещё большим удивлением обнаружил за ней Платона.

– Здравствуй, Арсентий, – с легким поклоном поздоровался хорс и уставился на меня своими черными глазками.

– Привет, – хрипло отозвался я, – ты как меня здесь нашел?

Платон ничего не ответил, лишь хитро улыбнулся.

– Что-то хотел? – спросил я. – А то холодно так стоять с открытой дверью.

– Ты подумал над нашим предложением? – поинтересовался он, входя внутрь.

Вообще-то я напрочь забыл об их проблеме с Морой.

– Вы заварили люк? – осведомился я.

– Заварили, – кивнул он.

– И?

– Пробила гадина!

– Плохо.

– Не то слово, раскидала-разметала свое смрадище пуще прежнего. Службу негоже вести. Подсоби, а, Арсентушко? Отец Викентий тридцать тыщ посулил, – пропищал Платон.

Я заскрипел зубами – деньги мне как раз были нужны позарез.

– Ладно, – выдохнул я.

С минуту я соображал, что мне нужно взять с собой. Фонарик. Зажигалка и сигареты уже лежали в кармане рабочих штанов. Я снял фонарик с крючка и сунул в карман старой дедовой куртки. Пойду в ней, не пачкать же нормальную одежду. Переложил шарики из своей сюда же. Сапоги тоже решил надеть дедовы.

До молельни мы шли молча, я курил по дороге, любовался на первый снег. Вспомнил, что так и не побрился. Пообещал себе, что как только вернусь, так сразу и побреюсь. Платон повел меня тем же путем – через калитку в заборе и двор – каким выводил в прошлый раз. Мы подошли сразу ко входу в тот зал, где находился люк. Замшелые дверки сейчас были распахнуты настежь, а бедный отец Викентий качался на пороге, уставившись взором ввысь, не то молясь, не то проклиная кого-то. Наконец, он спустил свои очи с неба и заметил меня.

– Арсентушко! – воскликнул отец Викентий, вскидывая руки. – Ты наше избавление!

– Ну, показывайте, что у вас там стряслось, – бросил я.

– Входи, смотри! – Отец Викентий вышел из проема, уступая мне место для прохода, и я вошел внутрь.

В первый момент меня аж развернуло от ударившего в нос ядреного запаха нечистот. Зал выглядел будто прорвало канализацию. Весь пол был изгажен черно-зеленой слизью с ошметками, лучше бы не знать, чего. На противоположной от люка стене зияла внушительная вмятина в форме круга, похоже взрывом подбросило тяжелую крышку и впечатало в кирпичную кладку. Сама она, чугунная и тяжелая, валялась неподалеку.

– Арсентушко, спустись в недра, поговори с ней, – пропел сладким голосом отец Викентий.

Он снова занял свой пост на пороге, и несмотря на то, что сегодня отец Викентий был весь в черном, внутрь он не заходил, боялся осквернится. Я дошел до открытого люка, достал из кармана фонарь и посветил сквозь решетку – тьма, хоть глаза выколи. Сколько до дна, неизвестно.

– Арсентушко, коли избавишь нас от напасти, я тридцать тыщ дам, – посулил отец Викентий.

Я повернул к нему голову и посмотрел в его маленькие хитрые глазки.

– Пятьдесят, – сказал я.

– Что? – вскинулся он. – Это же грабеж, за такую работу цельных пятьдесят тыщ просить?

– Ну, тогда ищите другого, подешевле, а я тогда пошел, – сказал я, выключил фонарь и решительно направился к выходу.

– Стой-стой, – заверещал отец Викентий и вытянул вперед руки, загораживая мне путь. – Бог с тобой, дам.

– Сейчас, – потребовал я и протянул руку.

– У меня нет с собой, – ответил он и похлопал себя по сутане.

– Тогда зови, когда будут, – хмыкнул я.

И отодвинув его худощавую фигуру, вышел на свежий воздух.

– Сейчас принесу. Только никуда не уходи, Арсентушко, – взмолился он, топая за мной следом. Затем повернулся к Платону и строго наказал: – Проследи.

– Угу, – буркнул тот.

Отец Викентий подобрал сутану и быстренько засеменил в свои покои. Я присел на приступочку, отклонился на шершавые каменные стены и вынул пачку сигарет. Платон неодобрительно на меня посмотрел. Хорсы не курят, на улице он как-то ещё терпел меня, но теперь я находился на его территории.

– Негоже это, – процедил он.

Мне было всё равно. Я щелкнул зажигалкой и закурил. Хотелось насладиться прежде, чем я отправлюсь в опасное путешествие. Я пустил вверх дымок и с вызовом уставился на него. Он ничего больше не сказал.

Отец Викентий вернулся быстро, я ещё не докурил сигарету.

– Вот, – сказал он, показывая мне пачку тысячных.

Я отбросил окурок, встал и протянул руку. Платон покачал головой, подобрал мой чинарик, затушил и понес до мусорки.

– Вернешься и сразу отдам, – пообещал отец Викентий, бросив взгляд на мою вытянутую руку.

– Сейчас, – потребовал я.

– Куда? С собой потащишь? А если потеряешь? – забеспокоился отец Викентий. – Такие деньжищи. Вот вертаешься и заберешь. У меня сохраннее будет.

– Сейчас, – повысив голос произнес я, так и не опустив руку.

– Потеряешь ведь, жалко.

– Мое дело. Деньги же мои, что хочу, то и делаю с ними, – усмехнулся я.

Сделав кислое лицо, он сунул мне пачку в руку. Я стал пересчитывать, он ещё более сморщился, и я понял от чего – в пачке не хватало пяти тысяч.

– Тут всего сорок пять, – сказал я.

– Нет более, Арсентушко. – Развел он в сторону руки. – Буду должен.

Черт с тобой, подумал я, свернул пачку и засунул во внутренний карман куртки. Конечно, ничего он мне не отдаст, но и этого хватит надолго, если тратить экономно.

– Ладно, уговорил, – выдохнул я.

Я зашел обратно в помещение и приблизился к люку, снова зажег фонарь и посветил. Платон уже вернулся от мусорки и встал рядом со мной. И (да неужели!) отец Викентий подобрал сутану и присоединился к нам.

– Может быть, снимешь куртку, а то запачкаешь, – предложил отец Викентий.

Я усмехнулся. Сдалась ему моя куртка, видно же, что старая и грязная, его больше волновала пачка в моем кармане. И мало ли как сложится, вдруг я не вернусь оттуда?

– Ты хочешь, чтобы я там замерз? – насмешливо ответил я.

Вместе с Платоном мы вдвоем подняли решетку и откинули в сторону. Я засучил рукава и продел руку в петлю от фонарного ремешка, закрепил его на запястье, опустился на четвереньки и ещё раз посветил вниз. Сноп света вырвал неровные выступы, стенки колодца не были гладкими, но на выпирающих булыжниках темнела вонючая слизь. Я выдохнул и стал осторожно спускаться внутрь колодца, постоянно проверяя, прежде чем поставить ногу, надежна ли опора.

С каждым шагом я всё дальше и дальше углублялся в подземные недра, круг света надо мной становился меньше. Сначала там торчали головы Платона и отца Викентия, а затем они исчезли. Надоело наблюдать за мной?

Вдруг с мощным грохотом захлопнулась крышка колодца, но не решетчатая, а именно та, глухая, чугунная, тут же отрезав меня от дневного света и погрузив в сплошную тьму. Болтающийся на руке фонарь не справлялся, не в его силах было развеять этот непроглядный мрак. Гул от удара крышки эхом раскатился по всему колодцу и мне показалось, что от этого завибрировали стены. Я с трудом удержался, чтобы не сорваться со скользких выступов. Сверху посыпалась каменная крошка и пара некрупных булыжников пронеслись мимо моей головы. Они врезались в длинный выступ и, поменяв траекторию, стали гулко биться об стены. Я долго слышал их удаляющийся перестук, пока они не достигли дна и не пропали, не издав при этом ни единого звука – ни бульканья воды, ни удара об землю.

– Эй! – крикнул я хорсам. – Вы что творите?

Тишина и чье-то свистящее дыхание во мраке были мне ответом.