Родители вернулись в глубоких сумерках. Я уже начал переживать за них, не случилось ли чего в дороге. Всё же дикуны бывает устраивают ловушки, но проезжающих машин они боятся, не выходят, но кто знает. Я как раз вернулся из конюшни, где давал корм животным, и ещё не успел переодеться в домашнее, только снял носки, и вдруг до меня донесся шорох шин и скрип тормозов. Я замер, настороженно прислушиваясь, так и держа в руках носки, и вот лязгнули ворота. Приехали. Сердце отмерло и тут же сжалось от ожидания выволочки. Я бросил носки на стул, но не стал пока переодевать рабочие штаны. Мне вдруг захотелось спрятаться в шкаф, как в детстве, но я усмехнулся от этой мысли. Теперь я взрослый, а с этой ночи уже полноценный мужчина. Права Анна, нужно отстаивать себя.

Хлопнула входная дверь, зазвучали голоса, и я пошел встречать родителей. В коридоре уже зажгли яркий свет, Яшка и Никитка во всю уже обшаривали сумки, те, которые Милана ещё не успела унести на кухню. Яшка искал, конечно же, мороженки, больше его ничего не интересовало, и найдя заветный вафельный стаканчик с пломбиром, завернутый в полиэтиленовую упаковку, он мгновенно унесся прочь. Никитка последовал его примеру. Кто из них называется старший брат?

Артем же раздевался не спеша, солидно, подражая отцу, и гордый тем, что впервые помогал взрослым на ярмарке. Он снисходительно смотрел на младших братьев, когда они копались в продуктовых пакетах. Освободившись от одежды, Артем важно прошествовал мимо разворошенных сумок в ванную, умываться.

Отец встретил меня сердитым взглядом, я даже не решался подойти поближе и наклониться к пакетам, чтобы взять их и помочь Милане, потому что опасался того, что он мог меня ударить. Ему даже не помешало бы то, что он всё ещё в грязных сапогах, прошел бы да и отвесил оплеуху или схватил бы плеть с печки и начал поучать.

– Ты где был? Мы прождали тебя всё утро! – прогремел он, стягивая сапоги.

– Так я откуда знал? Вы же не предупредили заранее, – возразил я.

– Пришел бы домой вовремя и узнал бы, – грубо ответил отец. – Ты где ночевал?

– У друга. Холодно же в вольере, на улице почти минус ночью был, – попытался оправдаться я.

– Не хочешь спать в вольере, будь добр являйся в положенное время, – пробасил отец, – из-за тебя мы опоздали, и нам пришлось занять худшее место на ярмарке.

– Ну, не ждали бы меня, Артем же есть, – тихо ответил я.

– Артем-то вот есть, а ты тогда нам на что? – нахмурился отец.

Я ничего не ответил, но и к сумкам не подошел. Милана уже вернулась, взяла новый объемный пакет и потащила на кухню.

– Артему всего девять лет, он не может таскать тяжести, – вступилась мачеха за своего детеныша.

И не дождавшись от меня помощи, она схватила оставшиеся сумки и поволокла на кухню. Я остался с отцом один на один.

– Иди, снимай штаны и ложись, – хмуро бросил мне отец.

Я закусил губу. Он не взял плеть, наверное, отделаюсь только ременной трепкой, это в принципе не больно, терпимо. Можно было бы смириться, получить наказание и выдохнуть, не усугублять ситуацию, но что-то во мне взбрыкнуло.

– Нет, – твердо сказал я, глядя ему в глаза. – Ты больше не будешь бить меня.

– Что ты сказал?

Он ещё больше нахмурился, в глазах заметались гневные молнии.

– Я уже взрослый и считаю, что ты не должен меня так наказывать, – спокойно сказал я, не отступая от своего.

– И давно ты так решил? – спросил он.

– С этой ночи.

– Ночи? – удивился он. – Что произошло этой ночью?

– То, – ответил я. – Теперь я полноценный мужчина.

– Без моего благословения? – взревел он.

Теперь отец схватил с печи плеть.

– Я тебе разве не говорил о том, что ты не должен этого делать непонятно с кем? – крикнул он.

– Она не непонятно кто, – возразил я.

– Мне плевать, кто она. Ни одна из племени варгаринов не ляжет с тобой без родительского благословления, а до других вертихвосток мне дела нет. Ты опустил себя, опозорил! – гаркнул он.

– Я так не считаю, – ответил я.

– Иди, ложись, теперь ты надолго запомнишь это наказание, – с угрозой в голосе произнес он и звонко щелкнул плетью.

– Нет, – упрямо ответил я.

Он резко взмахнул плетью, и я не успел толком увернуться, удар пришелся по плечу и груди. Хорошо, что я был в старом худи, не так больно через толстую ткань. Я схватил его за руку, прежде чем он снова занес свою плеть, но он попытался вырваться, махнул плетью, и конец ремешка заехал мне по лицу. Щека тут же вспухла от удара плети, и на разбитой губе я почувствовал солоноватый привкус крови. Но я всё же смог выхватить плеть из его руки и отбросил в сторону.

– Я же сказал, что не позволю меня бить, – уже со злостью произнес я.

– Тогда вон из моего дома, – взревел он. – Если не хочешь жить по моим правилам, то вали прочь!

Отец схватил меня за шкирку и за то, что попалось ему под руку: мое ухо и волосы, и вытащил меня за дверь, затем поволок по ступеням на улицу. Я сопротивлялся, крутился, пытался оторвать его пальцы от своего уха, но отец всё же был сильнее меня, и в нем пылал гнев. Он вытолкал меня за ворота и бросил на холодную промозглую землю.

– Как надумаешь вернуться, постучишься и попросишь прощения. И я ещё подумаю, принять ли тебя обратно в семью, – заявил он и захлопнул калитку перед моим носом.

Лязгнула задвижка, и я услышал его отдаляющиеся шаги. Я не сразу осознал, что отец выгнал меня из дома, я думал он постоит немного за воротами и отопрет калитку, но вот он поднялся на крыльцо и захлопнул входную дверь, отрезав последние лучи электрического света. За темным окном, прижав носы к стеклу, за мной наблюдали младшие братья.

Я поднялся на ноги и сразу поежился, стоять босиком на скованной холодом траве было не очень комфортно. Да ещё пронзительный ветер тут же обнял меня своим ледяным дыханием. Моросил слабый, но противный и колючий дождь, обещающий ночью превратиться в снег.

Натянув капюшон худи, я обнял себя руками за плечи, но это не спасало от холода, босые ноги вмиг одеревенели. Меня всего трясло от промозглого ветра, но отец так и не вышел, хотя знал, какая на улице погода, ждал, когда я начну умолять впустить меня домой. В окне уже не торчали младшие братья, видимо, он велел им отойти. Я уже раздумывал, не пойти ли мне к Анне, но мне было неудобно, что я приду к ней так поздно и опять напрошусь на ночлег.

Я сунул кулаки в карманы рабочих штанов и обнаружил: в одном сигареты с зажигалкой (я ещё успел покурить, когда ходил в конюшню), а из другого с удивлением вытащил связку ключей от конюшни и от всех сараев. У отца имелись свои ключи, а этой связкой пользовались мы, когда он уезжал, и обязаны были всегда возвращать её на место, но я забыл повесить её на гвоздь возле печки. В задумчивости я стал перебирать их, решая, не отправиться ли мне на чердак дома, там хоть немного теплее, чем на улице, и можно зарыться в сено или всё же пойти к Анне? При мысли об Анне и о её тепле, у меня сладко затрепетало сердце. Но последний ключ навел меня на совершенно другую мысль. Он отпирал старый прадедовский дом. Засунув связку обратно в карман, я обернулся и посмотрел на светящиеся окна нашего дома, никто больше не следил за мной. Я вздохнул, и быстрым шагом отправился в самый конец нашего района, где в стороне от прочих, располагался тот самый прадедовский дом.

Вообще-то доподлинно неизвестно, правда ли, что прадед жил в этом доме, слишком уж мала была избушка для большой семьи. Скорее всего, это какая-то уцелевшая часть усадьбы и со временем она превратилась во что-то типа мастерской-кладовой. Возможно, основной дом не сохранился до наших дней, и его разобрали, оставили этот сарай, и рядом огород, который до сих пор засаживали картошкой. Это была маленькая избушка, сложенная из толстых бревен, вытянутая вагончиком. Тут была всего одна комнатка с печкой и холодная кладовая. Напротив печки окно, прикрытое занавесками из перешитых старых потертых льняных штор. Со временем стены и крыша избушки покрылись мхом, и мне он стал напоминать сказочный лесной домик. Раньше дед иногда тут ночевал, и бывало и я с ним, так что место было обжитое, и имелось практически всё необходимое для жизни. Правда, теперь здесь хранились только разные старые вещи и овощи, которые не вошли в ямку в гараже.

Когда я добрался до домика, то совсем окоченел и практически не чувствовал ног. Дрожащими руками я вставил ключ в замок и, отперев дверь, зашел внутрь. Уже совершенно стемнело, и приходилось ориентироваться наощупь. Я вмиг влез в старые сапоги, которые стояли при входе, и отправился к дровянику, там ещё хранились поленья, хотя печь давно уже не топили. Захватив как можно больше дров, я приволок их в дом и скинул возле печи. Открыл чугунную дверцу и бросил в топку. Мне понадобилось пару минут, чтобы растопить печь, но в доме всё ещё было холодно. Электричество сюда никогда не подводили, поэтому всегда имелся запас свечей. Я быстро отыскал жестяную банку с тремя свечными огарками и зажег их. С ними стало повеселее, и комнатка озарилась уютным теплым светом.

Пока печь растапливалась, я нашел кое-что из старой дедовой одежды: большие толстой вязки шерстяные носки и такой же вязки огромный свитер, который я натянул поверх своего худи. Чтобы быстрее согреться, я растер ноги прямо в носках, затем приложил стопы уже к теплому боку печи. Когда немного отошел, схватил ведро и сбегал до колодца, принес воды. Вскоре нагрелась чугунная конфорка, я вскипятил воду в железной кружке и сделал чай. В шкафчике нашлась заварка и даже немного сахара в кульке, спрятанном в банку из-под растворимого кофе. Когда я совсем согрелся, меня стало клонить в сон. Я снял с палатей широкую перину, подушки и толстое лоскутное одеяло, расстелил всё тут же на полу поближе к горячей печке. Можно было бы лечь на стареньком диване, но он всё же стоял далековато от печи, а промерзший дом ещё не нагрелся полностью. Я подбросил ещё дров, проверил заслонку, чтобы не угореть, запер входную дверь на внутренний засов, потушил свечи и, не раздеваясь, забрался под одеяло.

Я думал, что сразу усну, но я ещё долго лежал с открытыми глазами, пялясь в темноту, слушая, как потрескивают в печке дрова, как гудит огонь, вспоминал свои здесь ночевки с дедом, когда он мне мелкому рассказывал всякие истории про лесных зверей и разных тварей, порою страшные, но в основном забавные. За стенами бушевала непогода, ревел ветер; трещал старый дом, но несмотря на свой древний возраст, он всё ещё был достаточно крепок, даже крыша не прохудилась. Вскоре посыпал снег, я слышал, как он шуршит по стеклу за старыми занавесками. Немного было ещё холодно, и я зарылся поглубже под толстое пуховое одеяло, потер ноющую щеку, облизал засохшую ранку на губе. Я уже засыпал, когда мне почудился лай Грама, нашего пса, но мне скорее всего померещилось, он был далеко, дома, в вольере.