«Последние известия» сообщают, что сегодня днем в Москве было +36° в тени. Сегодня Бернарду Шоу исполняется 80 лет. Лион Фейхтвангер закончил роман «Лже-Нерон».

Недавно я чувствовал себя самым несчастным человеком на свете, а сегодня почти счастлив.

Сегодня Яков спросил меня, как мне удалось завоевать расположение В.Э. Но, во-первых, я вовсе не гарантирован от перемены в его отношении (как Варпаховский, Басилов и др.³⁹). Его изменчивость к людям известна. Во-вторых, ей-богу, я ничего особенного для этого не делал. Я был с ним самим собой, он чувствует искренность моего отношения, его подкупает, что мне ничего не нужно от него по нашим служебным отношениям, что я отношусь к нему бескорыстно. Все прочие все-таки всегда чего-то хотели: ролей, постановку, продвижения по внутритеатральной иерархической лестнице. В.Э. знает, что я независим, что я могу впятеро больше своей зарплаты в театре зарабатывать журналистикой, что мне не заказаны приглашения в другие театры и что я всем этим пренебрегаю ради него.

28 июля

<...> Днем в театре на репетиции «Предложения».

В.Э. затеял переделку водевиля. Обычно он, переделывая, только портит. Боюсь, что так же будет и на этот раз.

Вечером, во время «Дамы с камелиями», большой разговор с В.Э. «Дама» сегодня шла в первый раз. Инцидент с кошкой и котятами во время сцены «Исповедь куртизанки». Испуг и растерянность Райх, паника В.Э. и моя находчивость. В.Э. меня благодарит.

А произошло следующее: во время большого монолога З.Н. из крайней кулисы слева вышла кошка, несущая в зубах котенка. Публика начала смеяться. В это время мы с В.Э. находились в ложе напротив сцены, т.е. далеко. Он чуть ли не закрыл лицо руками, очевидно ожидая истерики нервной З.Н. Кошка шла прямо вдоль рампы и вдруг села как раз посредине, испуганно оглядываясь на обе стороны сцены. Видно, ее пугали с обеих сторон из-за кулис. Голос З.Н. уже начал дрожать. «Гладков, идите туда, сделайте что-нибудь», — шепчет В.Э. В зале смех все громче. Я стремглав бегу слева по коридору за кулисы, вижу Женю Мюльберга⁴⁰ в гриме и костюме камердинера и говорю ему, чтобы он вышел «в образе» на сцену и унес кошку. Он так и делает. Аплодисменты. Монолог продолжается. Я возвращаюсь в ложу к В.Э. Он в восторге от моей выдумки и от того, что все обошлось. Спектакль идет с необычайным успехом. Конечно, был полный аншлаг.

В.Э. очень резко говорит о новом исполнителе роли Ломова Чистякове⁴¹ и обосновывает необходимость переделки «Предложения». Я рассказываю ему о сценарии о канале Волга — Москва; он сомневается во многом и говорит, что читал «Аристократов» Погодина и у него осталось ощущение «липы»⁴². Жалеет, что в ГосТИМе нет настоящего зав. труппой и говорит, что это «ключевая должность» в театре. Еще говорим, конечно, о жаре, о мизансценах «Дамы» и пр. Говоря об искусстве мизансценировки, В.Э. рассказывает о том, как он был на приеме у Карахана⁴³, когда к тому пришел японский дипломат, и как Карахан, сам сидя на высоком жестком стуле, посадил японца в мягкое, сразу низко опустившееся, кресло и тот оказался так низко, что психологически уже не мог разговаривать твердо. Говорим сначала в ложе, потом в каком-то кабинете и, наконец, выходим в сквер перед театром. В антрактах, как всегда, В.Э. ходит в уборную к З.Н.

Вернувшись домой, долго не могу заснуть. Волшебная летняя южная ночь. Лёжа дегустирую Хемингуэя. Вот писатель, увлечение которым, однако, не толкает на подражание. Пожалуй, он занял в моей жизни место Гамсуна. Что-то у них есть общее — это несомненно.

Опять думал об «Иногда»⁴⁴.

Странно, что говоря с В.Э. на бесконечное множество тем, мне никогда не приходит в голову заговорить с ним о моих драматургических опытах: попросить его почитать, посоветовать и пр. Почти инстинктивно я избегаю всего, что могло бы нарушить бескорыстие моего к нему отношения, что могло бы повредить его явной симпатии и доверию ко мне. Это скорей инстинкт, чем расчет.

Я так счастлив частым и полным общением с В.Э., что боюсь подвергать его любому риску.

29 июля

Утром еду на пляж вместе с Костей Мейерхольдом (Есениным), Донским и Карельских⁴⁵. Возвращаюсь в театр к началу репетиции «Предложения». Она проходит довольно бурно.

В.Э. очень недоволен Чистяковым, репетирующим Ломова каким-то патологическим идиотом. После одного из показов В.Э., Чистяков что-то спрашивает. В.Э.: «Я уже показал, а расскажу хуже…» Чистяков снова задает вопрос. В.Э.: «Еще вопрос! Боже мой! Могу сказать одно — вы не заполняете своей игрой приготовленный для вас фон...» и далее: «Вы всё делаете нарочно. Прежде, чем делать мизансцену, почувствуйте ее возможность. Нет, нет!.. Все фальшиво!.. Сниму мизансцену! Снимаю! Стойте просто и говорите... Держите же состояние, а не позируйте...»

Репетиция идет плохо. Не знаю, что этому виной: то ли жара и атмосфера гастролей, то ли слабость исполнителей.

— Что за коршевский кабак?!⁴⁶ — (это замечание В.Э. относится к Чистякову и Логиновой).

Когда на сцене быстрый темп под музыку (оркестр тоже репетирует), В.Э., сидя на месте, дирижирует оркестром всем своим телом. Он изумительно работает с оркестром, показывая смену темпов, вальсовые люфт-паузы, замирания и пр.

И снова вдруг, почти жалобно: «Товарищи, да пожалейте же меня. Все замечания приходится дублировать. Ведь так я умру от разрыва аорты... Нет, не так! Картинки смотрите! Надо смотреть Домье и Гаварни! У меня есть. У Эйзенштейна больше. К нему поезжайте!.. (крича) — Картинки надо смотреть!..⁴⁷ — (смотрит на повторение куска и снова взрывается) — Нет, не хочу отвечать за коршевский водевиль! Вы играете только одно примитивное содержание, а о форме и не думаете, а надо дать умное содержание в блестящей форме!..»

В.Э. фантазирует о будущем театре, пронизанном музыкальностью, с дирижером у пульта.

Увлекшись, В.Э. показывает такие ритмические краски и эффекты, что оркестранты стучат смычками в знак восторга.

Рассердившись, В.Э. снимает поцелуй Чистякову и Логиновой.

— Ну, чем же я виноват, товарищи?..

Ставит заново концовку и переделывает, как балетмейстер, танец, сам страстно и лихо танцуя кадриль.

На репетицию заходит З.Н. и, увидя, что у В.Э. мокрая рубашка, просит его больше не показывать...

Очень интересная репетиция, несмотря на нервность, все же творческая.

Максим Горький на выставке работ художников Кукрыниксы. Москва. Апрель 1932. Слева направо: поэт А.Г.Архангельский, П.Н.Крылов, Максим Горький, М.В.Куприянов, Н.А.Соколов

После иду обедать с Сашей Барановым и молодым норвежским режиссером, приехавшим вслед за В.Э. из Москвы. Говорят, что он миллионер, страстно увлекшийся театром.

Вечером с Варшавским на футболе на стадионе «Динамо», а после ужин там же в ресторане. Совсем поздно захожу еще в кафе, что против цирка и флиртую с Катей, хорошенькой официанткой. Провожаю ее. Она тоже кокетничает напропалую.

Все эти дни по радио и в газетах — развитие испанских событий.

Но Киев так хорош, и Днепр, и чудесное лето, и так много хорошеньких женщин, и так захватывающе интересно работает В.Э. (даже когда нервничает, как сегодня), что очень трудно настроиться на трагико-эпический лад, хотя, конечно, дело с Испанией более чем серьезно.

Еще я отдыхаю от скинутого в середине июля бремени своей полувыдуманной драматической любви. «Я теперь свободен от любви и от плакатов»⁴⁸... Не знаю, что будет дальше, а пока просто легко и хорошо...

30 июля

<...> Иду обедать со Свердлиным и В.Роддом. В Москве на улицах негры не в диковинку, а в Киеве, стоит только Вейланду показаться на Крещатике, вокруг него собирается толпа. Сегодня он не выдержал, остановился, посерел от обиды (негры не краснеют, а сереют) и стал горячо говорить, что нечего на него смотреть, что он тоже человек и т.п. Собралась совсем большая толпа. Задние не зная, что происходит, напирали на передних, стоявших рядом с нами и немного сконфуженных. Пришлось взять Вейланда за руку и быстро уйти в клуб Рабис.

Вечером на спектакле большой разговор с В.Э. на множество тем: о новом сценарии А.Довженко «Щорс»⁴⁹, который Довженко читал В.Э. и тому он очень понравился (даже сравнил его с «Тарасом Бульбой»), о фильме «Строгий юноша» по сценарию Ю.Олеши с участием Юрьева, снятом в Киеве А.Роомом («Из жизни педерастов», — говорит В.Э., которому фильм очень не понравился)⁵⁰, о дирижере Ансермэ и пьянисте Корто, о слышанном недавно В.Э. чтении тут в Киеве Мичуриным по радио сцен из «Бориса Годунова» («дерьмо»), о манере Козикова⁵¹ есть — шутка...

А в г у с т

1 августа

Ночь. Только что приехал с заднепровского пляжа. Ездили туда купаться с молодежью театра. Днем такая жарища, что добираться до пляжа мучительно. Ночной Днепр очень красив.

А весь день был полон В.Э.

Утром на экскурсии по киевским древностям. Переглядываюсь с Л.В. Потом на репетиции сразу два скандала: с Чикулом и с Кельберером. Репетировался «Юбилей», от которого В.Э. позавчера пришел в ужас. Чикул ушел с репетиции. А Кельбереру В.Э. устроил разгром за Хирина⁵². Рассердившись за «жим» и «наигрыш» снял ему все трюки и злорадствует: «Пусть теперь повиснет в воздухе...» Крайне резко делал ему обиднейшие замечания. После, когда вместе с ним идем с репетиции, спрашивает меня: «А, может, я был неправ, а?..» Я промолчал. Конечно, по существу В.Э. был прав, но было также жалко актеров. И, после паузы, В.Э. еще: «Ненавижу бездарность!..»

На это можно было бы сказать многое применительно к нашей труппе, но, пожалуй, не стоило развивать эту тему, ведь и Хераскова, сестра З.Н., совершенно бездарна, и многие из столпов труппы.

Он очень энергичен, обаятелен, но почему-то нервен.

А вечером, во время «Дамы», было режиссерское совещание по «Борису» (В.Э., Коренев, Громов⁵³ и я). По существу, В.Э. изложил нам экспликацию спектакля. Увлекшись, он гениально прочел монолог «Достиг я высшей власти...». Мы работали в кабинете директора Театра им. Франко. Духотища. На столе бутылки с нарзаном и стаканы. В.Э. сам всем разливает. Стол завален бумагами и экземплярами. У В.Э. в руках томик Пушкина в издании «Просвещения» — он по каким-то старинным воспоминаниям предпочитает это издание⁵⁴. Окно открыто. Кто-то прошел за ним мимо, и В.Э., как всегда подозрительный, высовывается: не подслушивают ли? Прочитав сцену с Мнишек, В.Э. щелкает по книге пальцем и говорит: «Вот ролька-то, Мнишек, а?..» И, в который раз: «А какая это увлекательная у нас будет работа, а? И не так уж трудно!» (Словно сам этому удивился.) «То есть, конечно, трудно, но зато увлекательно, а раз увлекательно, то и легко...» А в конце совещания: «Правда, сегодня хорошо поработали, а?..»

Наше участие в работе заключалось, главным образом, в том, что мы восторженно его слушали.

Начинает он с вопроса о музыке в спектакле, но потом вообще рассказывает о будущем спектакле...

2-я сцена «Красная площадь». Всякий раз, когда на сцене должна быть толпа, мы ее слышим музыкально: гул и рокот хора, но отнюдь не пение, «вроде, как это было во время немецкого погрома»⁵⁵. Во 2-й сцене этот гул и рокот иной, чем в 3-й («Девичье поле»). В первой народ еще не раскачался, а тут осмелел, разошелся. «В первой меньше градусов». «“Народ кипел”, как во сне Григория...» (В.Э. просит меня выписать для Прокофьева⁵⁶ все образные определения Пушкиным народного шума.) Это звучание уже начинается в самой первой сцене. «Первые три сцены нанизаны, как на шпагу, на шум толпы...» Шум возрастает ступенями... (В.Э. читает текст для хронометража, а Громов смотрит на часы.) «Хор, вроде того, как в “Прометее” Скрябина, где поют с закрытым ртом». <...>

После совещания и конца спектакля — экстренное ночное собрание труппы по поводу поступка Чикула. В.Э. молчит. Чикул оправдывается тем, что бухгалтера и администрация задерживают суточные, и от безденежья он нервничал... Утром приехала Женя Богорская⁵⁷. Это странное собрание — ее первая встреча с труппой. После собрания поехали за Днепр купаться ночью...

И сейчас спать не хочется. Снова перечитываю «Прощай, оружие».

Газеты в эти дни полны фашистским мятежом в Испании. Германия и Италия активно помогают мятежникам. Всенародное обсуждение проекта конституции⁵⁸ . Бои под Аддис-Абебой. Чкалов, Байдуков и Беляков на острове Удд⁵⁹.

Нет, не спится... И не читается. Припоминаю все, что В.Э. говорил сегодня о «Борисе». Какой это будет спектакль! И какое счастье, что я оказался свидетелем этой работы В.Э.! Это должно быть вершиной его творчества. Как мне повезло!

Сижу у раскрытого окна. Бархатная южная ночь.

Какие-то далекие гудки на Днепре. По Крещатику промчалась машина. Внизу женский смешок и чей-то бубнящий басок. Кто-то зажег спичку... Хорошо!

Не спится...

3 августа

Сегодня начались, вернее, возобновились репетиции «Бориса Годунова». Репетиция была застольная, но на сцене. «Дом Шуйского».

Перед началом В.Э. долго говорит о том, что все исполнители должны включить в себе одновременно «два мотора» — овладение стиховой партитурой и работу над внутренним состоянием образов...

Рассказ о сцене: «нестеровский», «блоковский» отрок, читающий молитву. Шуйского сначала читал Чистяков, потом В.Э. просит Старковского.

После перерывчика В.Э. работает над первым монологом Бориса.

Он сам шутит над «застольной работой» в ГосТИМе. «Я не принадлежу к числу режиссеров, которые долго держат актеров за столом, потому что я не хочу себе трагической смерти, которая когда-нибудь настигнет Сахновского⁶⁰. Его убьют актеры, соскучившиеся бесконечно сидеть за столом...»

Репетиция идет недолго, чувствуется, что В.Э. еще не раскачался.

После едем на Днепр: В.Э., З.Н., дети и я, где нас ждет с моторкой Довженко. Чудесная поездка по реке. Довженко — изумительный рассказчик. В.Э. тоже непрерывно острил, смешил, изображал и был неподражаем.