Вечером на «Горе уму» разговор с В.Э. <...>
4 августа
Утром по просьбе В.Э. встречаю на аэродроме прилетевшего поэта В.А.Пяста, который должен помочь актерам разобраться в тонкостях стиховой партитуры «Бориса». Пяст — чопорный и сдержанный петербуржанин. Идем с ним в кафе, и он перед едой вынимает из кармана сотку водки и... вытирает ею руки — так он брезглив и мнителен. Я полон любопытства к нему: ведь он интимный многолетний друг Блока, а потом полувраг, не подававший ему руки после «Двенадцати». Но, видимо, сблизиться с ним будет нелегко: он очень сдержан. У меня в Москве есть книга его любопытных мемуаров61. Из нее я знаю, что он ездил в Швецию к умирающему Стрин<д>бергу. В.Э. тоже знает его еще со времен «Доктора Дапертутто»62. Кажется, он не то сидел в лагере, не то был в ссылке — во всяком случае, В.Э. явно хочет ему помочь63. И меня он тоже просил последить за его устройством и питанием. Но этот маленький, нервный человек более чем замкнут.
<...> Сегодня была длинная и значительная репетиция «Бориса».
В.Э. посадил, как обычно, всех на сцене полукругом, сам за столом и рядом пригласил сесть меня. Читали сценку стольников и монолог Бориса, и В.Э. много говорил попутно о будущем спектакле, а после перерыва <читали> сцену Пушкина и Басманова.
В.Э. вводит 3-го стольника, «сочувствующего Борису», и отдает ему фразу: «Вот он идет...»
Говоря о крупноплановости пушкинских героев, он шутит о большом и малом росте актеров труппы. «Вот хорошо бы, если б у нас Шаляпин был Маслацовым 64!» Тут он представляет труппе Богорскую, мягко шутя над ее полнотой. Заставляет встать всех высоких студентов. Говорит о стиле исполнения Пушкина, о том, что тут особенно недопустима всякая актерская «грязь», примером которой снова приводит игру Кельберера в Хирине. После этого, когда уже читают текст, он наклоняется ко мне и шепотом говорит: «Меня ненавидят в труппе за то, что я так прямо говорю о них, вот как о Кельберере: понаблюдайте, как они на меня смотрят, — вот, почему я хочу застрелиться». Этот неожиданный вывод, сказанный вовсе не с интонацией шутки, заставляет меня смущенно пробормотать, что, конечно, в труппе жалеют Кельберера, и их сочувствие ему от солидарности, а не из ненависти к В.Э. ...
«Первый стольник — ироничный, умный, хитрый. Второй — трус с издевкой. Третий — романтик».
Доходит дело до Боголюбова. В.Э. долго слушает, полузакрыв глаза. Потом, не делая ему замечаний, начинает говорить о «Борисе» вообще. «Мы проиграем сражение, если на нашем спектакле будет скучно. Когда Художественный театр поставил “Бориса” и спектакль посмотрел Станиславский, он сказал одно слово: “Скучно...”» В.Э. рассказывает, почему он хотел, чтобы Бориса играл Ильинский и о своем первом знакомстве с ним... Почему трудна роль Бориса? Он долго и замечательно говорит о двух возможных трактовках Бориса: о «церковной» и в ином плане... «Фон бурлящий и фон покойный». «У нас фон бурлящий». «“Борис Годунов” — это борьба страстей на фоне десятибалльного народного шторма». «В пьесе нет ни одного резонера». Говоря о Пимене, В.Э. вспоминает Н.Островского и рассказывает о нем. «Наш Борис — воин»... «Он верит колдунам». В.Э. рассказывает о колдунах. «Я не люблю оперу Мусоргского “Борис Годунов” за ее слащавость (кроме сцены “Корчмы”): там все подслащено...»
Еще раз читают сцену. На этот раз В.Э. слушает, следя глазами по книжке.
В.Н.Плучек, А.Н.Арбузов, А.К.Гладков. У фотоаппарата И.В.Шток. 1930-е годы. РГАЛИ
«Сейчас больше всего нужно бояться установления интонаций. Все интонации должны быть эскизны...» «Надо уметь забывать счастливо найденную интонацию. Актерское искусство импровизационно...» Говоря о том, что Бориса от его настроения вши больше едят, В.Э. вспоминает, как во время его тюремного сидения в Новороссийске65 его сильнее ели вши при плохом настроении и меньше при хорошем...
После перерыва читается сцена «Басманов и Пушкин». Читают Самойлов и Баранов. «Басманов должен напоминать Моисси66». «Это стремительная, бурная сцена, как бы из испанского театра...» Неожиданно В.Э. заставляет исполнителей поменяться местами, и уже Баранов читает Басманова, а Самойлов — Пушкина... «Будем пробовать, экспериментировать, искать...» Начинает сам читать, показывая: «У меня некрасивый старческий голос, но ритмически все правильно...» «Остановки, цезуры, паузы, паузки и делают стих... Не нужно забывать, что мы играем пьесу в стихах, а это, по сравнению с просто пьесой, пользуясь выражением Пушкина, совсем не то — “дьявольская разница”...» В.Э. фантазирует о том, что картина Серова, изображающая Пушкина, скачущего на лошади, изображает Басманова на коне... «В искусстве всё так перепутано — не дай бог, не поймешь, где Серов, где Пушкин, где Пяст, где Коренев, где Мейерхольд, где Гладков...» Все смеются. Шутка, впрочем, не без злости — ведь очень поймешь где кто, особенно, когда находишься рядом с Мейерхольдом.
Репетиция продолжается. «В пьесе есть такие перлы, стихи, произнося которые актер должен как бы выходить из образа, и мы видим уже не Басманова, не Григория, а актера, страстно влюбленного в Пушкина».
Наклонясь ко мне, В.Э. тихонько спрашивает: «Как, я правильно говорил, правда, увлекательно, а? Со времени “Ревизора” у нас не было такой работы!»
Вечером во время «Дамы» у нас опять назначено режиссерское совещание. В.Э. опаздывает, оказывается, он выступает на митинге на стадионе «Динамо» об испанских событиях. Приезжает очень усталый, сразу садится рядом со мной на диван в том же директорском кабинете и еле переводит дыхание... <…> Потом долго говорим с ним о разном. Он остро переживает положение в труппе (инциденты с Чикулом, Кельберером, просьбу об отпуске Мичурина и пр.). Начав об этом разговор, вдруг неожиданно ругается матом и смущенно умолкает... «Вот разогнать половину труппы, в первую очередь всех киношников выгнать67, и набрать совсем молодую труппу...» Потом, по какой-то странной ассоциации, разговор переходит на вопрос о фаллическом культе в греческой комедии и вообще о границах приличного и неприличного в искусстве. Сыплет парадоксами. В ходе разговора употребляет слово «член». «Но все же актер в греческом театре не мог употребить женщину на сцене. Если б у них был свой МХТ, то, наверно, и до этого дошло бы...» Чем более стареет и морщинится лицо В.Э., тем более оно становится добродушным, теряя характерные черты надменности и гордости. Но по-прежнему прекрасен его дивный, смелый и чувственный рот...
5 августа
Рано утром еду на пляж с Костей Мейерхольдом. После купания вешался (не завтракал) в брюках и рубашке. Вешу я 68 кг 300 г. Немного для моего роста!
Днем на репетиции «Бориса». Перед началом В.Э. хвалит меня за добытые мною материалы по «Борису» (иконографические, редкие издания Пушкина с иллюстрациями).
В.Э. просит меня расписать роли «Бориса» по группам: «с молодым темпераментом», «поляки», «русские старики» и т.п. и против них написать возможные кандидатуры исполнителей по всей труппе: «Так нужно делать при оркестровой режиссуре». Просит этого не откладывать и тут же, во время репетиции, этим заняться. Мне приносят по требованию В.Э. список труппы, и я начинаю заниматься «оркестровкой “Бориса”». В.Э., работая, время от времени с любопытством заглядывает в мои бумаги.
Сцена «Краков. Дом Вишневецкого» (Самозванец — Царев, Карела — Мюльберг, патер — Поплавский, Хрущев — Нещипленко, поляк — Садовский, Курбский — Чикул, Пушкин — Баранов). «В работе над этими сценами надо повторить опыт Кронека в Мейнингенском театре, когда большие актеры играли маленькие роли...» Читают. Прервав, В.Э. говорит о польской характерности речи, показывая манеру речи Поплавскому. Виртуозный показ — образец мастерства речи! Потом В.Э. вызывает Козикова читать патера. Еще раз читают. «Эта сцена должна у зрителя вызвать легкую улыбку, но, боже упаси, не смех...» «Я тут хочу во всем следовать пушкинскому контрастному разнообразию». (Увлекаясь, В.Э. особенно часто повторяет в конце фраз свое любимое «А что?» или «А? Что?». Должно быть, соответствующая фраза в сцене вранья Хлестакова возникла из этой личной манеры В.Э.) Говоря об исполнении Самозванца, В.Э. замечает: «Недостаток Бабочкина 68 — чрезмерный инфантилизм». Переходим к сцене «Замок воеводы Мнишка» (Мнишек — Темерин, Вишневецкий — Поплавский, дамы: Егорова, Бурова, Капранова, кавалеры: Витухин, Карельских, Мурузин). В.Э. замечает, что Мнишек и Вишневецкий слегка выпили. «Эти сцены наитруднейшие...» Еще читают сцену. «Мнишек говорит о дочери с некоторым сладострастием». Композиционно сцена будет решаться так: с одной стороны сцены Мнишек и Вишневецкий, с другой — Марина и Димитрий... Все намечается очень вкусно. Потом бегло пробует сцену «Марина и Рузя» (Марина — Давыдова, Рузя — Серебренникова, служанка — Кулябко). Но этот состав, видимо, так его не увлекает, что, прослушав раз сцену, он гмыкает себе под нос и снова возвращается к предыдущей сцене. <...>
Когда мы с ним выходим из театра, начинается страшный ливень. Мне близко, а ему нужно пройти всю улицу, а у меня в театре уже давно висит как-то забытый мною плащ, и я предлагаю его В.Э., но он настаивает, чтобы мы до моего подъезда шли с ним, укрывшись им вместе. Так и идем, а дальше он идет уже один, надев его на голову, а я смотрю ему вслед...
Обедаю с Мюльбергом и Барановым. Вечером захожу на «33 обморока» и снова долго говорю с В.Э., которому я отдаю мою «оркестровку»...
«Главное в “Борисе Годунове” исполнение маленьких ролей. Если есть хорошие исполнители главных, но нет хороших для маленьких ролей, то пьесу ставить нельзя. Скорее — наоборот... Это звучит парадоксально, но это так, ибо пьеса — это оркестровая мозаика».
«Самозванец — это прирожденный трансформатор. Его нужно играть множеством красок. Не знаю, как справится с этим М.И.Царев69. Где-то он и шекспировский Антоний, а где-то — жалкий и нищий бродяга, где-то — мечтатель и поэт, а где-то — гордый воин...»
Говорим и о других возможных исполнителях роли. Я вылезаю с кандидатурой Гарина. В.Э. как бы и не слышит и продолжает говорить70... Он очень доволен своими находками в сцене с Мнишек и смакует их снова (симметричная композиция и мотив сладострастия). Несколько раз переспрашивает меня: «Ну, как вам это нравится, а?» По его словам, Темерин совершенно не годится для Мнишка: «слишком русский»...
Когда В.Э. говорит о Пушкине, он весь как бы начинает светиться, голос становится выше, а на лице бродит полуулыбка. Он даже щурится по-стариковски обаятельно.
После спектакля гуляю с Чулковым и Мюльбергом, потом, расставшись с ними, захожу в кафе за Катей и провожаю ее, и целую в подъезде.
6 августа
<…> В.Э. уезжает в Москву послезавтра, а я 9-го. В конце августа начнутся приемные испытания в наш техникум71. Ходят слухи, что осенью и зимой возможны долгосрочные гастроли, так как пожарный отдел Моссовета запретил играть в помещении Тверская, 15 до капитального ремонта.
Во вчерашней «Правде» какая-то странная корреспонденция из Ленинграда «Троцкистско-зиновьевское охвостье и его защитники» о каких-то работниках «Электросети» в Ленинграде, скрывавших свои колебания во время борьбы с оппозицией в 26-27 гг.
Вечером в кафе с Богорской, потом захожу на «Горе уму». Спектакль смотрит Катя с подругой. После провожаем подругу и идем ко мне. Катя — прелесть!
7 августа
Утром читка на труппе инсценировки Рафаловича «Как закалялась сталь»72. Читал приехавший автор инсценировки очень нудно. Я выступаю в прениях по просьбе В.Э. После — общее собрание о конституции и испанских событиях.
В.Э. сделал информацию о порядке дальнейшей работы над «Борисом». Перед этим он хвалил и благодарил меня за мою «оркестровку» и вдруг сказал об этом при всех и, посмотрев на меня лукаво, добавил: «Вообще, Гладков на ходу подметки режет», — и неожиданно вынимает из кармана завернутые в газету две подметки и отдает мне. Когда я их взял, поднялся страшный хохот. История этого розыгрыша такова: у меня на днях отскочила резиновая подметка от ботинка, и я для симметрии оторвал и вторую и положил их в карман плаща, который третьего дня дал В.Э. и забыл об этом.
Да, труппа довольно холодно приняла инсценировку. Кроме В.Э. выступали только Громов и я. Но, нужно сказать, Рафалович отвратительно читал. <...>
11 августа
Второй день в Москве <...>
Третьего дня в «Правде» была передовая «Больше бдительности на любом участке». Там фразы: «подлые руки Зиновьева и Каменева» и формула «борьба продолжается». Что это опять стали вспоминать Зиновьева и Каменева? Они осуждены и, по слухам, находятся в Верхне-Уральском политизоляторе. Но, разумеется, это все не случайно73...
В Москву третьего дня вернулся с острова Удд самолет АНТ-25 Чкалова, Белякова и Байдукова. Газеты печатают пылкие поздравления летчикам от Андре Жида, Демьяна Бедного, Тухачевского и др. В «Правде» интересная корреспонденция из Барселоны Мих. Кольцова.
Среди встречавших самолет Чкалова на Щелковском аэродроме были: Сталин, Орджоникидзе, Ворошилов, Хрущев, Л.Каганович, Чубарь, Постышев, Ягода, Шкирятов, Любченко, Тухачевский и др.
О чем еще говорят в Москве в конце лета 1936 года?
Все еще продолжается какая-то некрасивая возня между Киршоном и его бывшей женой, редакторшей многотиражки МХТ. Киршон судился с ней, чтобы отнять у нее детей. Говорят, что его мощные покровители из НКВД оказали какое-то давление на суд. Говорят еще, что между недавно неразрывными друзьями Киршоном и Афиногеновым пробежала черная кошка.
Москва красива в эти дни конца лета. Уж на что хорош Киев, но и с ним она может посоперничать. Или, просто, она милее, привычнее.
13 августа
Днем принимаю в театре от Басилова инвентарь НИЛа.