17 февраля
Театральная Москва в смятении. Студии Завадского предложено поехать в Ростов, где выстроено новое гигантское здание драматического театра, а МХТ 2-му в Киев, на постоянную работу. Это делается не в виде опалы, а для усиления «периферии». Театры, кажется, пытаются сопротивляться. Это уже целиком акция нового Комитета10. А началось это, говорят, с просьбы секретаря Ростовского обкома помочь им организовать в новом помещении хороший театр. Само помещение в Ростове, по слухам, является типичным произведением гигантомании и для драматического театра мало подходит: огромные фойе, огромный зал, плохие подсобные помещения и пр. <...>
18 февраля
Днем в театре на репетиции «Клопа», В.Э. работал над сценой «Свадьба» (поставил конец сцены).
Потом на совещании у Вильямсов11, затем в ТРАМе12 с Алешей на премьере «Дальней дороги»13, потом с ним и Валей Плучеком 14 в «Национале». Встретили там Зою С. и пошли вчетвером в кавказский ресторанчик «Тбилиси» (против телеграфа). Там к нашей компании присоединились Миша Светлов и А.Дикий15 и сидели до пяти утра. С Диким я познакомился впервые: он, конечно, очень талантлив, но как-то ограничен. Например, бранил Маяковского, говоря, что он «в поэзии математик» (?!) Сказал хорошую остроту: «Верблюд — это сумбур вместо лошади»...
В четверть шестого я зашел на телеграф и спьяну послал О.Н.16 какую-то сумасшедшую телеграмму (уже плохо помню, какую).
Впрочем, это было уже 19-го...
29 февраля
В «Правде» статья Б.Резникова «О мнимых заслугах и чрезмерных претензиях» — о МХТ 2-м, более чем грубая и резкая17.
Как говорят осведомленные люди, дело вовсе не во вдруг открывшихся у правительства глазах на художественные достоинства театра, а в том, что МХТ 2-й пытался не подчиниться решению правительства о посылке его в Киев. Мало того, Берсенев будто бы обратился к одному из иностранных послов (одни говорят — к французскому, другие — к Буллиту18) с просьбой замолвить слово об оставлении театра в Москве. Это последнее-то и взорвало Сталина. Реакция была оглушительной. Логики тут мало, но пример впечатляющий. И.Н.Берсенев («Ванька-Каин», как его зовут в Москве) явно «перебрал» и проиграл... Другим будет неповадно! Для этого все и сделано.
Нет слов, конечно, шаг Берсенева был бестактен, но не больше... Причем здесь «художественность» театра?
Сегодня в театральных объявлениях в газетах напечатано: «29 <февраля>. МХТ-2, “Мольба о жизни”. 1-го и 2-го <марта> спектакли отменяются»... Итак, сегодня будет последний спектакль театра, который считался одним из лучших в Москве. Пойти, что ли? Нет, это слишком грустно.
Остряки уже заметили забавное, трагикомическое сочетание названий пьес, шедших во МХТ 2-м последнюю неделю: «Хорошая жизнь», «Не все коту масленица», «В овраге» и «Мольба о жизни», наконец!
М а р т
10 марта
Сегодня ездил с Таней Евтеевой19 смотреть новую комнату на улице Кирова (Мясницкой). Она гораздо лучше моей теперешней, и я договорился. Дороговато, правда, но ничего не поделаешь <...>
11 марта
Сегодня под вечер перевез одеяло, подушку и белье в новую комнату. Книги и бумаги заберу завтра.
Почти два с половиной года я прожил на Малом Афанасьевском. Когда я туда переехал, я был еще связан с Ольгой М. Сначала эта комната казалась мне раем, но потом страшно надоела звукопроницаемая стена, отделявшая меня от хозяев: толстой польки Софьи Игнатьевны, разбитной, молодящейся сорокалетней дамы, ее забитого мужа Николая Филипповича, вечно находящегося под судом из-за растрат, и сорванца Борьки, их сына. Еще в квартире жил эстрадный чтец Александр Семенович Момуровский, зарабатывавший огромные деньги за чтенье двух-трех рассказов Зощенко. Мои хозяева были у него в долгу: он как-то выручил их, погасив очередную растрату Николая Филипповича, а за это хозяйка довольно откровенно жила с ним, о чем знали и муж и сын. Еще была домработница хозяев Нюрка, шестнадцатилетняя девчонка, к которой приставали и которую тискали и Момуровский, и Николай Филиппович, и Борька. С Софьей Игнатьевной у меня были хорошие отношения вначале, но как-то летом, встретив ее полуголой в коридоре (больше в квартире никого не было), я ее беспечно трахнул20 (она еще ничего), и после этого она стала ждать повторения, а когда его не последовало, то наши отношения резко ухудшились... Очень занятен был Николай Филиппович, пьяница, забитый, страстно влюбленный в футбол и хоккей и зимой приезжавший с матчей в полузамерзшем состоянии. Иногда он бунтовал против супруги и попрекал ее связью с Момуровским, но это только в сильном опьянении. Потом это ему дорого обходилось. В конце концов, мне страшно надоела вся эта ихняя жизнь, от которой нельзя было отгородиться, и я почти вздрагивал, когда слышал тенорок Момуровского, разговаривающего у самой моей двери по телефону с неизменной шуткой: «Есть, капитан!» в конце любого разговора.
До меня тут жил Шток21. Не знаю уж, кто там будет жить теперь.
Вчера было общемосковское собрание писателей, посвященное обсуждению статей «Правды». Открыл его Ставский22. Шкловский отрекался от формализма. Кричал о забвении (?) Маяковского Кирсанов. Бранили Зелинского за редактуру романа Л.Добычина «Город Эн»23, выступали Мате Залка и Дм. Сверчков. Постановлением ЦК был снят редактор «Ленинградской правды» Белицкий за печатанье непроверенной информации иностранных агентств24.
В театре «Свадьба Кречинского».
В квартире в Брюсовском переулке
Все эти дни ночью мороз, а днем тепло.
А п р е л ь
3 апреля
Вчера смотрели с Арбузовым премьеру «Партийного билета»25 в Доме кино. Обидный фильм. Богатство драматургии сценария сведено режиссурой к примитиву. Общая коллизия почти глупа. Но подробности и эпизоды есть превосходные. Но это «то, что надо» — и это самое страшное.
10 апреля
Вчера в «Правде» подвал Горького «О формализме». Есть верное, но есть и совершенно необязательные и даже странные рассуждения. Неприятен тон авгура.
Вчера же у Плучека в ТРАМе электриков премьера «Дальней дороги». Многое хорошо и играют славно.
После спектакля едем с Арбузовым к Тамаре Чистяковой на Малую Дмитровку на день рождения. Там актеры Центрального ТРАМа. Валя Половикова лихо поет под гитару. Поздно является Миша Светлов. Ворота уже были заперты, но он перелез через них. Все это кончается уже под утро. Арбузов ушел кого-то провожать раньше. Миша спит на диване. Я его бужу. Уходим вместе. На Страстной он мне говорит, что ему приснилось, что ему делали операцию. Я сажусь на трамвай «А», он спускается по улице Горького. Вернувшись домой, нахожу в почтовом ящике номер «Правды» с глумливой, резчайшей статьей о пьесе Светлова «Глубокая провинция» — «Мещанская безвкусица». Статья без подписи26. В квартире еще спят, но я решаю позвонить Мише. Звоню. «Что же ты не спишь, босяк?..» Он еще не читал и не знает. И у меня не хватает духу ему сказать. Обмениваемся шутками и вешаем трубки.
16 апреля
Днем в театре на репетиции «Ревизора». Ведет сам В.Э. В перерывах и по ходу репетиции разговариваю с ним.
Он возится много с Головановой, Мологиным и Субботиной (заменяющей Райх). Уточняет с Головановой реальные мотивировки игры. «А то вы механически повторяете, а все живое уже выветрилось».
«Руки всегда живут в смехе...»
«Если композиция строится по принципам естественности, то ракурсы всегда будут красивы...»
«— Держитесь за шкаф» (Головановой).
— Здесь крепко, В.Э.
— Вам крепко, а публика думает, что вы можете упасть. Мне не надо, чтобы публика беспокоилась за вас. Это отвлекает ее внимание от главного...»
Всё о так называемом «физическом действии».
В.Э. запрещает Мологину передразнивать Анну Андреевну.
— Это бессмыслица, Мологин!
— Но он же дурак, В.Э.
— Но здесь получится, что актер — дурак. — (И, испугавшись, что сказал грубость, смягчает): — Вот, я довольно умный человек, а иногда бываю дураком. Это может быть с каждым...
Он показывает серию движений с веером. «Веер всегда должен иметь трепет...»
В.Э. устанавливает новое: Мологин, входя в шкаф, натыкается там на офицера. Переделывает финал сцены.
По ходу работы В.Э. говорит Субботиной: «У нее тут такая рожа...»
Субботина глупа и обижается на слово «рожа».
В.Э. снова поправляется, не без лукавства: «Рожа — это чудесный термин из русского балагана...»
Вечером дома работаю.
17 апреля
Весь день дома. Сижу над «Новогодней ночью»27.
Около 9 часов вечера звонок В.Э. Странный разговор. Сперва о дискуссии. О собрании в театре. Вдруг спрашивает меня с наивной прямолинейностью — за кого я?.. Я даже опешил. Он говорит о каких-то сплетнях насчет меня, будто бы ему передали, что я где-то плохо говорил о нем...
— И я не поверил и огорчился. Очень огорчился, хотя и не поверил. А кто знает? Сколько уже ошибался в людях. Решил сам позвонить...
Я что-то говорю о том, как это нелепо.
— Ну конечно. Я знаю. Сплетня. Нас хотят поссорить. Это бывало много раз. Я рад. Я очень рад. Я ведь и не поверил. Очень рад!..
Что все это значит? Во всяком случае, если он сам звонит мне и рассказывает об этих сплетнях, это еще не страшно, хотя он очень мнителен и подозрителен.
Вечером с Арбузовым в «Национале». Потом он ночует у меня. В театре — «Горе уму»28.
И ю н ь
30 июня29
В газетах сообщение о деле гражданина В.Манухина, журналиста. Это тот самый, приятель Н.Д.Поташинского30. Он «толкал» на аборты женщин, с которыми жил. Одна из них покончила жизнь самоубийством. Приговор: «Суд признал Манухина человеком разложившимся, и это разложение переросло в преступные действия против трудовых женщин нашей страны». Он приговорен к 4 годам лишения свободы.
Странная история. Этот Манухин, вылощенный франт, салонный ухажер, считавшийся примером воспитанности и светскости.
И ю л ь
1 июля
У меня на стене над столом висит большой портрет Пушкина (Кипренского), фотопортреты Маяковского и Пастернака, фотография, где я снят с В.Э.Мейерхольдом и Б.Л.Пастернаком и фото-группа: Арбузов, Плучек, Шток и я. На столе в стеклянной рамке стоит репродукция ульяновского рисунка: Мейерхольд — Пьеро, с его драгоценной приветливой надписью, сделанной мне еще в прошлом году, в день моего отъезда из Ленинграда. Да, забыл — еще висит фото: Мейерхольд на репетиции — то, где он поднял руку...
Сегодня целый день дома. Работаю.
2 июля
«Литературная газета» от 31 декабря 1936 года
Объявлен новый заем второй пятилетки: четвертый выпуск. Конверсия ранее выпущенных займов.
Пленум Лиги наций. Речь Литвинова.
Вчера у Краскова поезд сбил проходившую через пути 15-летнюю Аллу Межлаук, дочь В.И.Межлаука, и убил ее31.
Дни идут, похожи один на другой. Работаю.
8 июля
Вчера, после долгой и тяжелой болезни, умер Г.В.Чичерин32.
Он умер без сознания. Его тело выставлено в конференц-зале в здании НКИД на Кузнецком <...>
9 июля
Решил съездить в Загорянку, но перед этим мне нужно было зайти в театр. Пошел туда пешком, чтобы там сесть на метро и ехать на вокзал. На Кузнецком мосту встретил скромную погребальную процессию. Несколько машин. Автобус. Это хоронят Чичерина, и не на Красной площади, а на каком-то кладбище, словно главбуха треста средней руки.
26 июля
Рано утром еду в Москву. Заезжаю на Б. Знаменский за чемоданом, потом уже к себе домой на улицу Кирова. Звонок Плучека. Парикмахерская. Встреча с Арбузовым. Кафе «Метрополь». ГосТИМ. Получаю билет и суточные. Снова домой. Укладываюсь и с чемоданом еду к Арбузову. Туда приходит Валя Плучек. Оба они провожают меня на вокзал. На вокзале пьем пиво в буфете, и едва не опаздываю, к ужасу своего спутника главбуха Озерицкого, к отходу поезда. Почти вскакиваю на ходу, и Плучек бросает мне вслед на площадку чемодан. В 8 ч. 28 м. вечера еду в Киев. Вагон «международный», двухместное купе. Читаю «Прощай, оружие» Хемингуэя. Озерицкий угощает меня курицей. Чудесное настроение.
Сплю отлично. Масса снов самых необычных.
27 июля
Просыпаюсь все-таки рано, но в превосходном настроении. В Нежине покупаю и поедаю астрономическое число огурцов и помидоров. Приезжаю в Киев. Нас встречают с машиной.
Мне предлагают хорошую комнату в частной квартире в двух шагах от театра, на б. Николаевской улице (теперь — улица Маркса33). Улица очень красива, идет в горку от Крещатика к площади, где находится Театр им. Франко, где мы играем. Внизу, почти на углу Крещатика, гостиница «Континенталь», где живет В.Э., и рядом цирк. Я мог бы жить и в гостинице, но комната так хороша и так близко от театра, что нет смысла от нее отказываться.
Когда, закинув чемодан к себе, прихожу в театр, там идет репетиция «Предложения»34, которую ведет В.Э. Он меня встречает радостно. Большой разговор с ним обо всем и в том числе об испанских событиях35. Иду обедать со Свердлиным и Вейландом Роддом36 в клуб Рабис 37 и там встречаю Якова Варшавского38, приехавшего от «Советского искусства». Бреемся в парикмахерской «Палас» и едем на пляж за Днепр. Там почти до ночи. Потом долго сидим в кафе, флиртуем с официантками и идем ко мне (у меня есть второй диван). Яков ночует у меня. Полночи треплемся.
Киев великолепен летом. Впервые я был в нем еще школьником в 1927 году, но тогда он запомнился мне пыльным городом (мы жили в гостинице на Подоле), хотя уже с тех пор я влюбился в чудесные киевские магазины соков, которыми мы с Яковом наслаждались и сегодня.