28 сентября
Вчера состоялась беседа Риббентропа со Сталиным и Молотовым. Обсуждался польский вопрос. Подробностей пока нет <...>
В «Вечерней Москве» большое фото Жени Мюльберга в роли Ломоносова в Детском театре. Рад за него. Я обратил на него внимание, еще когда он поступал в ГЭКТЕМАС, и, собственно, благодаря мне он и был принят. И в театре я его опекал. Это мой ученик.
Звонок другого ученика, Саши Брыкина. Завтра он уходит в армию и умоляет придти к нему сегодня на прощальную вечеринку. Обещаю, хотя температурю.
Решаю подъехать ненадолго к концу, но выходит все не так (делаю эту запись уже 29-го). Выхожу в начале двенадцатого и долго жду трамвай №11 на Моховой. Сырой холодный вечер. Моросит дождь. Долго ищу его переулочек близ площади Коммуны, наконец, вхожу в какой-то двор, где вижу ярко освещенные окна флигеля, из раскрытых форточек которого доносится пьяный шум и пластинка: «Ах, Саша, ты помнишь наши встречи...» Какие-то пошатывающиеся фигуры с папиросками у крыльца. Меня каким-то образом сразу узнают и проводят в небольшую комнату, где вокруг стола сидят, лежат на диване, танцуют человек 20 юношей и девушек. Это вчерашние десятиклассники, Сашины товарищи. Полно пьяных: спорят, хохочут, флиртуют. Ищу Сашу. Он уже еле стоит на ногах, увидев меня, чуть не плачет, лезет целоваться, громко рекомендует меня, преувеличенно восхваляя, в чем-то просит прощенья, благодарит. Меня сажают на почетное место на диване и приказывают какой-то блондиночке Наде ухаживать за мной. Мой сосед, красивый мальчик Коля, в голубой шелковой рубашке, уже очень пьян и близок к градусу скандала. Он требует, чтобы я пил. Мне наливают, обливая мои колени водкой, вином и пивом, но, пользуясь тем, что все по-пьяному рассеянны, я громко провозглашаю тосты, а пью мало. Из присутствующих 12 юношей — все в эти дни уходят в армию, в том числе и уже принятые в вузы. Саша идет завтра первым. Он ласкается ко мне, как ребенок, пытается целовать руки, всем что-то говорит обо мне: как много я для него сделал и как он меня любит. Девушки тоже очень пьяны. Вот уже Саша со слезами клянется в любви полной евреечке Доре. Коля начинает скандалить, матерно ругаясь. Сашина мама боязливо следит за порядком из коридора. Это очень простая старушка рабочей повадки. Когда шум становится чрезмерным, я ухожу во двор подышать воздухом. За мной выходит и Надя. Я показываю ей на скамейку, предлагая сесть. «Здесь мокро, — говорит она. — Позвольте, я к вам на колени...» Я чуть смущен такой прытью, но не спорю. Она сидит у меня на коленях, и я начинаю целовать ее, но в это время рядом с нами усаживается парень с милым лошадиным лицом, как оказалось впоследствии, ее ухажер. Из дома вырывается пьяная гурьба. Я шепчу Наде, что хорошо бы перейти на другую скамейку, подальше. Мы переходим, и она опять усаживается ко мне на колени. Парень с лошадиным лицом курит рядом. «Ну, уходи, Сережа. Я же тебе сказала...» — говорит Надя капризным голосом львицы 10-го класса. Парень исчезает, и мы начинаем яростно целоваться. Дождика нет, но свежо и с дерева на нас падают капли, но мы не обращаем внимания. Ей 17 лет. Она заявляет мне, что «знала, что мы с ней будем целоваться...» Я ласкаю ее голые ноги выше колен (она в носках) и грудки, которые она слабо и не слишком решительно сначала защищает. Я пробую шутить в своей испытанной манере. Она молчит и беспрерывно ищет губами мои губы. Потом мы возвращаемся в дом. Я отстаю от нее и захожу за угол помочиться. Самые трезвые заметили наше долгое отсутствие, но никто не удивляется. Стало тише. Скандалист Коля уснул. Сережа уныло крутит ручку патефона. Среди пластинок есть и Вертинский. Саше становится дурно, потом он засыпает. Одна пластинка сменяет другую: Утесов, Козин, фоксы... Кто-то еще пробует танцевать. Я полулежу на диване и, когда кто-то, балуясь, выключает свет, целуюсь еще с какой-то девушкой, не то Фимой, не то Фирой... Все это происходит почти без малейшей моей инициативы: сами девушки активно лезут. Вслушиваюсь в разговоры и споры ребят. Странное смешение цинизма и ребячества, пафоса и грубости. Вспоминаю наши вечеринки в 1928 и 1929 годах. Все было по-другому, кроме пластинок Вертинского. Мы были другими. Лучшими ли? Не знаю. Внутренне богаче, может быть. Менее циничными — да... Надя снова лезет ко мне. На рассвете все полулежат. Некоторые спят. Другие щупают девчонок. И крутятся всё те же пластинки. В 6 часов утреннее радио сообщает о договоре о взаимопомощи между СССР и Эстонией. Кое-кто из ребят неплохо разбирается в политической ситуации, но идейно все кажутся индифферентными и относятся к жизни наполовину авантюристски, наполовину потребительски. Ухожу в девятом часу. Саша провожает меня на крыльце, обнимает, целует со слезами. Все еще остаются. Незаметно я сунул Наде записку со своим телефоном.
29 сентября
Сплю до трех.
Потом еду на дачу. В поезде читаю в газете текст германо-советского договора о дружбе и текст пакта с Эстонией.
Это события большого значения.
Новая граница, называющаяся пока «линией границы обоюдных государственных интересов», проходит восточнее нынешней демаркационной линии. Брест-Литовск — наш пограничный город. Собственно Польша будет под немцами. Это мудро с нашей стороны: тут им покою не будет.
30 сентября
На даче. Серый денек.
В газетах прощальное заявление Риббентропа, в котором он отмечает «великолепную дружескую атмосферу переговоров» и благодарит «господ Сталина и Молотова».
В свой следующий (!) приезд он надеется побыть в Москве подольше.
Во Франции продолжается травля коммунистов. Их положение после нашего соглашения с Гитлером нелегко, и как они там вывертываются, неизвестно <...>
Звонок Нади (той самой, девушки из Сашиного класса). Передает мне последний привет от Саши. Он мне будет писать. У нее какие-то мои книги, взятые у меня Сашей. Спрашивает, как ей их мне передать. Сговариваемся, что она позвонит на днях.
<...>
Октябрь
2 октября
<...> Вечером неожиданно является вернувшийся с Алтая Игорь З. Он буквально потрясен всем случившимся за месяц. Может быть, ему удастся съездить от редакции во Львов. Это чертовски интересно. Слухи о разброде во Франции. Будто бы Эренбург, после пакта, демонстративно принял французское подданство.
Н.Ф.Погодин. 1930-е годы
3 октября
В Москву приехал латвийский мининдел Мунтерс. Вслед за ним приезжает литовский мининдел. Ясно, что последуют договора, подобные договору с Эстонией. Но как велико наше давление на эти страны, увеличенное пактом с Германией! Сегодня в газетах статьи о значении для СССР прибалтийского побережья.
Сегодня второй раз топлю свою печку. Когда выхожу на терраску за дровами, замечаю, что падает снежок.
Андрей приходит под вечер. Рассказывает об антисемитском скандале Н.Погодина44 где-то. Его стараются замять. Как-то все тоскливо. Вечером пишу прозу.
7 октября
Вчера Гитлер произнес в рейхстаге речь с предложением мира Англии и Франции. Прочитал в «Литературке», что в Ленинграде на днях умерла Л.Д.Блок 45, с которой меня знакомил в августе 35-го года В.Э.
День холодный, мокрый.
В сумерки приходит Надя, позвонив за полчаса до того. Она на самом деле мила. Встречаемся с некоторым смущением. Не зажигая света и лишь открыв дверцу топящейся печи, сидим в креслах перед ней. У меня есть вино. Она не отказывается. И вот мы уже целуемся. Она не очень говорлива. Целуясь, закрывает глаза, как большинство женщин, но не все. Позволяет мне ласкать ее ноги, там, где кончаются чулки, но отводит мои руки от грудок. Я встаю и снова наполняю бокалы. Она просит зажечь свет. Зажигаю, потому что мне интересно посмотреть на нее. Она раскрасневшаяся, хорошенькая. Меня к ней очень тянет. После второго бокала она начинает болтать. О том, что она давно загадала, что у меня с ней что-то будет, хотя слышала обо мне только от Саши. Что когда она загадывает, то всегда сбывается. Я спрашиваю о мальчиках. Они почти все за эти 9 дней уже ушли в армию. Я осторожно и мельком спрашиваю о парне с лошадиным лицом. Она говорит, что виновата перед ним, потому что обещала ему отдаться (так и говорит) и не исполнила. «И в этом вы виноваты...»
И в этот момент звонит Мартынов. Проклиная его, я рассеянно слушаю, что он говорит, и до меня не сразу доходит, что сегодня ночью умер Б.В.Щукин.
Я говорю Наде об этом, и очарование свидания рассеивается. Она вскоре уходит, обещав позвонить.
Странный вечер: вино, любовь и смерть...
11 октября
Пакт о взаимопомощи с Литвой. Мы ей торжественно передаем Вильно. В нынешних обстоятельствах это — политическая комедия: перекладывание из одного кармана в другой <...>
Днем в библиотеке. Когда возвращаюсь — сюрприз: два письма от Лёвы, от июля и августа. Письма длинные и хорошие <...>
Ночью приходит Мерлинский. Рассказывает о похоронах Щукина. По дороге на кладбище урну с прахом46 дважды опускали на землю: перед домом, где жил Вахтангов, и перед домом в Малом Левшинском, где жил сам Борис Васильевич.
12 октября
Прекрасный, солнечный, теплый, осенний день.
Еду в Загорянку <...>. Мама счастлива от писем. Читаю на даче «Хаджи Мурат». Как это прекрасно!
Пишу и отправляю Лёве письмо.
Поздно вечером звонит Надя. Ее сестра уехала на юг, и она будет жить два месяца в ее комнате на Новой Басманной. Там есть телефон — это раз, и она там одна — это два. Я хочу приехать. Она говорит, что ей неудобно перед соседями, чтобы так поздно к ней приходили. Записываю адрес и уговариваемся, что позвоню завтра в 11 часов утра.
Эпизод из финской кампании. Переброска красноармейцев на бронированных санях. Декабрь 1939 года
13 октября
Рано просыпаюсь с каким-то чудесным предчувствием и вдруг решаю не звонить, а сразу приехать и раньше назначенного часа, т.е. часов в 9. Бреюсь, хожу из угла в угол, иду, покупаю на Арбате в «Гастрономе» бутылку вина, прячу ее в карман и еду на метро до Красных ворот. Это дом у моста справа, если идти от Красных ворот. 4-й этаж.
Волнуюсь перед тем, как позвонить, как будто это мое первое свидание в жизни.
Звоню. Открывает сосед. Показывает на третью дверь в коридоре. Стучу. Не сразу открывается дверь. Надя стоит в халатике, ошеломленная. Быстро вхожу, чтобы не разговаривать в коридоре, и закрываю дверь. Снимаю пальто и ставлю бутылку на столик. Она ничего не говорит и только крепко запахивает халатик. Тут же неубранная постель, смятое одеяло. <...>
У нее нет никакой еды, а есть хочется. Надо мне уходить и ей тоже — ехать обедать домой. Но уходим врозь, сговорившись завтра утром созвониться.
Она в этом году не попала в институт и бездельничает под предлогом, что готовится к новым экзаменам.
Только дома понимаю, что устал... <...>
Звонит Мерлинский и передает слух, что Мейерхольд освобожден и лежит в Кремлевской больнице в нервном потрясении от известия о смерти З.Н. Будто бы Юткевич это рассказывал Лёве Свердлину.
Звоню, чтобы проверить, Февральскому, но у него телефон не отвечает.
14 октября
Утром около 10 часов звоню Наде.
На этот раз зову ее к себе. Она говорит, что будет спать до трех часов, а потом мне позвонит.
Жду звонка с нетерпением, не находя себе места.
Около трех начинаются звонки. Тюленев, Бреславский, Метелкин. Нюся. Нюра. Мартынов. Никуличев. Мерлинский.
Черт бы их побрал! Решаю, ответив, говорить, что занят. В 4 часа звонит Надя. Меня уже волнует ее голосок. <...>
15 октября
После нескольких теплых солнечных дней стало холодно, хотя и не мокро. Листья падают зелеными. Весь наш двор усыпан зелеными листьями. Странная осень.
Дела мои по-прежнему, т.е. в полном тупике, но настроение поднялось. Это все Надя. Свалилась мне с неба эта прелестная девчонка, и я уже отделываюсь по телефону и от Веры, и от Нюры, и все время думаю, когда увижу ее.
Дозвонился Февральскому. Кажется, слух о В.Э. неверен, хотя и Февральский тоже слышал нечто подобное от Г.Александрова47. Кому это надо — извлекать такие слухи?
Не помню уж, записал ли я, что СССР предложил Финляндии заключить пакт о взаимопомощи, но тут дело не выгорает так быстро, как с прибалтийскими лимитрофами 48. <...>
М.И.Бабанова в роли Тани Рябининой («Таня» А.Н.Арбузова). Театр Революции. 1939
У Нади грипп и она не хочет, чтобы я приходил. Дня два-три она будет жить с семьей.
19 октября
Вчера наши войска вступили (по договору) в Эстонию. Вечером приходит Игорь З. и рассказывает, что болгарское радио сообщает о нашем ультиматуме Финляндии: передача нам балтийских портов, передача финнам части Карелии (в компенсацию). Будто бы финны отклонили эти требования. Думаю, однако, что этим отказом дело не кончится. Сейчас у Сталина такая полоса, что все удается. И он пойдет дальше. Финляндская граница всего в 30 км от Ленинграда.
<...>
22 октября
Солнечные, ясные дни, как в сентябре.
Под вечер в Москве мама. О.В.<Брюль> рассказала ей, что у дворника опять «справлялись» о нас и Кобриных. Словно что-то липкое и грязное вползает в душу. <...>
25 октября
Вчера в поезде Ю.К. рассказывал о массовом побеге в прошлом году заключенных из лагеря на Кавказе. Чтобы их поймать, мобилизовали осоавиахимовцев 49, в числе которых был он. О том, как думали, что борются с бандитами, а оказалась 58-я статья. Но были и бандиты (во главе).
О жестокой расправе. Был приказ — всех на месте...
А слепой инвалид ходил по вагонам и пел:
Ах ты, ветер-полунощник,
Ты один мне только друг,
Ты найди на дне колечко,
Выкати его на луг...
<...> Звонил Наде: ее нет на Басманной. Вернувшись, сразу сел за разработки50.
Очень уж нужны деньги.
26 октября
Всю ночь работал и многое сделал.