К столу З.Н. не выходит. Детей тоже нет. Теперь я понимаю, почему В.Э. зазвал меня: чтобы не обедать одному.

Говорим о его литературных планах. Я брякаю, что теперь самое время за них взяться.

Два друга. 1936. Фото из книги И.Г.Эренбурга «Испания. Т.2. No pasaran!» (Л., 1937)

— Нет, это уж когда все кончится. Никогда не умел два дела сразу делать. Меня, когда я пол мету, даже к телефону не зовут.

Уходит к З.Н. и зовет ее выйти, но возвращается один. Рассказывает о своем трудном материальном положении. За квартиру надо доплатить 18 тысяч (кому? в кооператив?). У него нет ни копейки сбережений. Придется продавать машину.

Приходят, один за другим, Зайчиков и какой-то старый адвокат, фамилию которого я не разобрал. Адвокат рассказывает об обстоятельствах падения б. наркомздрава Г.Каминского⁷⁸, которого В.Э. знал.

Потом разговор возвращается к положению театра. В.Э. рассказывает о собраниях актива. От него все время требуют новых и новых покаяний, причем степень их максимальности с каждым днем возрастает. В.Э. вовсе не хочет упрямиться. Он понимает, что самокритика входит в правила игры, но он старается обойтись тем минимумом, который можно совместить с остатками самоуважения. Но недалекие актеры (большей частью бездарные) считают, что упрямство В.Э. губит театр и осыпают его упреками, в том числе люди, обязанные В.Э. буквально всем. Предательство части труппы — самый печальный штрих драмы крушения театра. Находятся глупцы, которые надеются, что В.Э. уберут, а театр сохранят: точно кому-нибудь нужен театр Мейерхольда без Мейерхольда.

— Да, я сам теперь вижу — театр надо закрыть, — говорит В.Э. — Разве это труппа? Все предатели!..

Пьем коньяк. Ухожу уже в сумерки.

27 декабря

Кончается страшный, нелепый, таинственный, трагичный и бессмысленный 1937-й год. Когда-нибудь о нем будут писать романы и исследования, поэмы и драмы. Историки разберут страшные архивы (если они сохранятся) и ничего не поймут: почему вдруг в такой талантливой, здоровой, молодой и сильной стране оказалось так много преступников и притворявшихся друзьями и патриотами врагов. Почему самые умные и смелые были побеждены самыми тупыми и трусливыми. Много тайн и загадок принес этот год, и все ли их разгадает будущее? Не знаю, в чем виноваты Бухарин и Тухачевский, но я знаю, что брат Лёва ни в чем не виноват, и знаю, что мой великий учитель Всеволод Эмильевич Мейерхольд, имя которого запятнано и унижено, неизмеримо выше, глубже, благороднее тех, кто сейчас его поносит. Может, близкие Бухарина и Тухачевского думают так же.

Советские люди дрейфуют на льдине у Северного полюса, огибают на крылатых кораблях без посадки половину земного шара, советские люди в зашторенных кабинетах на Лубянке избивают и мучают, добиваясь чудовищных признаний, таких же советских людей, тянутся на восток и север бесконечные составы теплушек, набитых советскими людьми, и их с пулеметами на крышах охраняют другие советские люди. А в городах в ресторанах гремят джазы, на сценах театров страдает Анна Каренина, типографии печатают в миллионах экземпляров стихи Пушкина и Маяковского, и десятки миллионов людей голосуют за невысокого коренастого человека с лицом, тронутым оспинками, и желтоватыми глазами, человека с солдатскими усами и рыбацкой трубкой, именем которого совершались все подвиги и подлости в этом году.

28 декабря

Почти каждый день хожу в ГосТИМ на хорошо знакомые спектакли, которые, наверно, больше никогда не увижу. Сознание, что каждый спектакль может быть самым последним, придает им горькую прелесть, хотя они и идут в слабейших составах. Агония театра длится уже одиннадцать дней. Ежедневно раскрываю утром газету, ожидая прочесть в ней постановление о закрытии театра, но его всё почему-то нет.

Вчера смотрел «Ревизора» (увы, без Гарина), сегодня «Свадьбу Кречинского» (тоже без Юрьева и Ильинского). Завтра снова пойду на «Даму», а послезавтра на «Лес».

Снова мороз.

29 декабря

Пионеры на Красной площади у Мавзолея В.И.Ленина. 1930-е годы

Страшный мороз. Днем в Ленинской библиотеке. Вечером снова на «Даме». Сижу с Таней. Смотрю подряд, кроме 3-го акта, который провожу с В.Э. за кулисами. На спектакле множество знакомых: Б.А.Дехтерев с Володей и Филипповским, Арбузов, Шорин с Аней, Таня Литвинова и др. Нос к носу столкнулся с Варшавским. Не поздоровались.

Сидим с В.Э. на куче декораций у входа в уборную З.Н.

— Скоро уже ничего этого не будет, — (жест на декорации). — Я всегда изумлялся, как быстро можно разрушить театр. Через две недели ничего нигде не найдешь. Как испарится всё. Я это испытал уже... кажется, в двадцатом году... Создавали, тащили, собирали и — фью! — (свист) — ничего, как у Гофмана, помните?

Я ничего подобного у Гофмана не помню, но киваю головой.

Мимо нас проходят загримированные актеры и как-то боком косятся на В.Э. Не все даже здороваются. Раньше, бывало, когда В.Э. вот так затевал с кем-нибудь за кулисами разговор, все старались прислушаться или попросту подходили и окружали его, а сегодня мы сидим вдвоем. Подошел, было, Зайчиков и отошел. Впрочем, он играет Сен Годана и занят ролью.

В.Э. озабочен тем, что Кудлай забрал стенограмму последнего актива и исказит ее своей правкой. Верный себе, он фантазирует, что, должно быть, сейчас Керженцев и Кудлай сидят над стенограммой и штудируют речь В.Э., чтобы на нее ополчиться. Мимо проходит администратор Локтев, В.Э. вскакивает и подзывает его.

— Скажите, Локтев, вы не знаете, Кудлай забрал стенограмму?

— Вряд ли, В.Э. Кудлай просил меня устроить его сегодня в цирк.

— В цирк? Слышите, Гладков? — Мейерхольд неповторимым жестом разводит комически руки, как-то удивленно выпячивая губы — так он всегда изображает беспомощное удивленье. Я невольно смеюсь. При всем своем ничтожестве, Кудлай — одно из главных действующих лиц разыгрывающейся драмы и его пребывание сегодня в цирке — острый трагикомедийный штрих. И я чувствую, что В.Э., несмотря ни на что, как художник, гениально понимающий трагикомедию и гротеск, сам любуется этим штрихом.

А в нескольких шагах от нас измученная, больная, вдохновенно-взволнованная З.Н. играет умирающую Маргерит, может быть свой последний спектакль в жизни.

В.Э. сегодня в черном костюме. Руки почти все время в карманах брюк. Разговаривая, раскачивается, причудливо и гибко сутулясь. Сбоку его фигура необычностью ракурса напоминает его самого на портрете Шерлинга⁷⁹.

— Да, который раз в жизни я должен все начинать сначала. Вы знаете мою биографию. Сколько у меня было таких падений?

— По-моему, семь, В.Э.

— Нет, восемь...

Он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака и показывает мне белый конверт с какими-то документами.

— Вот я все приготовил и ношу с собой... Тут секретное письмо из МК партии, одобряющее линию «Выстрела» и «Рычи, Китай!», точный текст знаменитого посвящения «Земли дыбом» и... рецензия Керженцева на этот спектакль, кончающаяся пышным славословием Троцкому. И еще разное. За театр больше бороться не стану, а за партбилет еще поборюсь.

Подбежавший Локтев зовет его к телефону. Мейерхольд так стремительно уходит, как будто этот звонок может что-то решить, изменить. Через пять минут он возвращается. Снова подходит Зайчиков и начинает что-то рассказывать. Но В.Э., кажется, его не слушает, думая о чем-то своем. Антракт. В.Э. уходит к З.Н. в уборную, которую раньше занимал мой НИЛ. А я иду в фойе.

Спектакль идет с огромным успехом. Конечно, особенные овации после 4-го и 5-го актов. Снова крики: «Мей-ер-хольд!», но В.Э. не выходит. Он очень любил раскланиваться, но в данном случае вызовы его имеют специфический оттенок, и он это понимает⁸⁰ <...>

30 декабря

Днем заходил на «Горе уму». Знаю спектакль почти наизусть, но ноги сами влекут меня в ГосТИМ. Каждый спектакль может быть последним.

Под вечер у меня Валя Назарова и Руфа Бригиневич. Провожаю их и забредаю к Штокам. Там Арбузов и Тоня Максимова. Разные сплетни о том и сем. Все меня зовут встречать Новый год. Но я отказываюсь. Буду один дома.

Дехтеревых, наконец, прописали у нас, и на днях они переезжают. Кончилось мое одиночество <...>

31 декабря

В «Литгазете» сегодня отрывок о 1905 годе из нового романа в прозе Б.Л.Пастернака. Он написан от первого лица и автобиографичен. Это настоящая большая проза. По сравнению с прежними прозаическими вещами Пастернака здесь повествование, рассказ берет верх над процессом «виденья мира», если так можно сказать. И манера более свободная, менее напряженная и сгущенная. Скорей бы он был закончен. Осточертели разные «Хлебы» и «Сыновья трудового народа» ⁸¹.

Днем в библиотеке. Встретил там Х., которого давно не видел. Расспрашивает о Мейерхольде. Как всегда, сам интересно рассказывает. Оказывается, когда умер Фрунзе, Зиновьев предлагал Сталину пост наркомвоена. Он хотел отодвинуть Сталина от партийных дел. Но Сталин оказался хитрее и отказался. Тогда Зиновьев предложил Лашевича. А Сталин выдвинул Ворошилова, который с тех пор стал преданным ему человеком. Одно время Сталин хорошо относился к Тухачевскому, который активно реформировал армию, и примерно год назад думали, что тот заменит Ворошилова. Потом вдруг все переменилось. Как ставку выиграл Ворошилов, неизвестно. Это эпизоды из многолетней борьбы «унтеров» и «офицеров» (как говорит Х.), и Сталин долго держал по отношению к ней нейтралитет. И еще многое другое. Правда ли это? Трудно сказать. Но, конечно, Х. многое знает. <...>

Проверил по телефону свой болтливый будильник, поставил на плитку чайник и снова за книгу.

Год назад в этот час я сидел рядом с В.Э. Его рука лежала на моем плече, и со мной первым он чокнулся, подняв бокал. Ему, Лёве и родным — мои мысли на исходе этого злосчастного года.

Наше наследие, № 109

В.Э.Мейерхольд. 1938

Из дневников. 1938

Январь

3 января

У меня вечером Валя Назарова и Руфа Бригиневич¹.

В ГосТИМе долгое промедление с постановлением о закрытии театра возбуждает безумные надежды на то, что, может быть, все обойдется. Разочаровываю девушек.

4 января

Встали страшные морозы.

5 января

Дважды звоню В.Э. Сначала сказали, что спит, потом он ушел. Говорил с З.Н. Она просит обязательно дозвониться.

8 января

Днем в Ленинской библиотеке прочел в газете постановление о закрытии ГосТИМа². Формулировки очень жесткие. Это больше, чем ошибка, это...

Не работается. Зачем-то пошел в театр. В.Э. там не было. Позвонил ему. Нелепый разговор. Да и что можно сказать?

П.П.Кончаловский. Портрет Всеволода Мейерхольда. 1938. ГТГ

9 января

Созваниваюсь с В.Э. Решаем завтра повидаться.

Сильнейший мороз.

10 января

Днем захожу в ГосТИМ. В.Э. обрадовался, увидев меня, и мы с ним полчаса ходили по фойе. Уже где-то тут заседает комиссия по распределению актеров и его вызвали для консультации, но никто с ним не консультируется. Проформа. Он заметно растерян, расстроен, уныл, подавлен. Ждет еще худшего. Снова мечтает о переезде в Ленинград, город, где он, по его словам, провел лучшие годы жизни и единственное место, где ему почему-то всегда хочется писать. Перебираем с ним текст постановления, говорим о слухах и о его судьбе. Среди прочих, слух о назначении в Новосибирск, к чему В.Э. относится с ужасом. Я упоминаю о слухе о его приглашении в МХТ. «Что вы? Там же мой злейший враг Боярский!..» Вдруг вспоминает, что у него нет моего нынешнего адреса, и записывает его. Он снова много курит, как всегда в минуты напряжения и волнения. Характерный штрих. Докурив папиросу, ищет глазами, куда бросить окурок и, увидя на довольно большом расстоянии урну, бросает в нее и попадает. Глазомер у него удивительный. И этот пустяк — как он издалека точно попал в урну — как-то приободряет его. Со мной доверчив и ласков. Иногда как бы задумывается, словно забыв, где он и о чем разговор. Мне кажется, он все еще не очень ясно понимает — почему всё так случилось. Впрочем, кто же понимает? Разве я понимаю, что случилось с Лёвой? Я спрашиваю, не мешают ли ему мои частые звонки. «Нет, звоните, пожалуйста, звоните…»

Вместе выходим из театра. Метелит. Провожаю его на Брюсовский. Он приглашает меня зайти. Колеблюсь, но захожу и потом понимаю, что им с З.Н. вдвоем тяжелее, чем на людях. Оставляют меня обедать. Разговор неопределенен. На мои дежурно-оптимистические фразы отвечает: «Нет, не дадут мне больше работать...» Разговоры о театре мешаются с тоже не слишком утешительными новостями. В.Э. рассказывает, что арестован их хороший знакомый доктор Левин, лечивший его и З.Н.³ Около 7 часов приходит Б.Л.Пастернак.

Я узнаю его голос еще из передней: этакое милое гудение. Он сидит недолго. Говорит о заразительности безумия. В первые минуты нового года у него родился сын. Потом заходит речь о деньгах. В.Э. снова говорит, что у него нет никаких сбережений и что ему придется продать машину. «Вот, может, Гладков купит у меня библиотеку?» — невесело шутит он. Мне хочется уйти вместе с Б.Л., но В.Э. меня задерживает, и я сижу еще около часа. В столовой стоит клетка с зеленым попугаем, и В.Э. ласково и забавно говорит с ним, поглаживая его желтый хохолок. В.Э. говорит, что теперь ему очень просто разделить просто знакомых и настоящих друзей. Пастернака он называет другом. Друзья — это те, кто звонят и приходят в эти дни. Из завсегдатаев дома, испугавшихся и исчезнувших с горизонта, он с горечью называет Льва Оборина⁴.

12 января

Открылась первая сессия Верховного Совета. Снова жадно рассматриваем фото президиума: кто пока цел? <...>

Под вечер пришел взволнованный Плучек с известьем, что арестован Мейерхольд. Начинаем звонить: на Брюсовский, Февральскому, Гольцевой. На Брюсовском телефон не отвечает со вчерашнего вечера. Все может быть, конечно. Плучеку сказал Цетнерович, а тому кто-то еще.