16 декабря
<...> «Правда» сегодня пишет, что на каком-то собрании в Академии наук акад. Фесенков «смазал роль врагов народа, орудовавших в астрономии». Фесенков отстранен от руководства Астрономическим советом. Итак, «враги народа» появились уже и в астрономии. Там они тоже хотят «вернуть помещиков и капиталистов»? На Луну, что ли? <...>
Встретил на улице Горького Х. Прошлись немного. Как всегда, рассказы. <...> Обстоятельства бегства из Афин нашего б. посла Бармина таковы. Зная о расправах в Москве, Бармин стал бояться за себя. В Афины пришел советский пароход, и капитан стал настоятельно приглашать Бармина на борт судна «выпить чаю». Бармин заподозрил ловушку и отказался. Секретарь парторганизации посольства тоже настаивал на визите, а то, мол, обидятся. Но, зная о том, как часто наши пароходы увозили из-за границы похищенных нашими агентами людей, Бармин категорически отказался ехать на судно и, убедившись, что дело на самом деле неладно, поехал во французское посольство и попросил себе визу во Францию. Сейчас он в Париже. Х. с ним хорошо знаком.
17 декабря
Сегодня в «Правде» статья Керженцева «Чужой театр», полная злобы, политических инсинуаций и передержек. Малая доля правды в ней густо сдобрена всевозможной клеветой. «В те дни, когда наши театры показали десятки новых произведений... отразившие величайшие проблемы строительства социализма, борьбу с врагами народа — театр им. Мейерхольда оказался полным политическим банкротом»... Далее соответствующим образом препарируется весь путь Мейерхольда, начиная с дореволюционных лет. Поминается посвящение «Земли дыбом» Троцкому. Кстати, в тексте посвящения стояло «Красной Армии и первому красноармейцу — Л.Троцкому». Но ведь Троцкий-то тогда на самом деле был вождем Красной Армии — это исторический факт и этого никуда не денешь. Дальше Керженцев говорит о репертуаре ГосТИМа, вспоминает книгу «Гоголь и чорт» Мережковского (конечно, названного «белоэмигрантом», хотя, когда вышла книжка, никакой белоэмиграции не было 68). Тут набросана куча таких слов, как «формализм», «трюкачество», «выверты» и пр. Еще дальше: «Присяжными поставщиками В.Мейерхольда оказались господа Эрдман, Третьяков и др. Мейерхольд еще хвастал, что поставит пьесы теперь разоблаченного шпиона Бруно Ясенского, исключенного из Союза писателей поэта Корнилова и тому подобных господ». «Окно в деревню» — «карикатура на советскую деревню», «Командарм» — «издевательство над нашей армией», «Выстрел» Безыменского — «троцкистская контрабанда». Дальше говорится, что Мейерхольд «добивался постановки пьесы “Хочу ребенка” врага народа Третьякова, которая являлась вражеской клеветой, пьесы Эрдмана “Самоубийца”, защищающей права мещанина на существование». Тут Керженцев припоминает какое-то выступление З.Н.Райх в защиту этой пьесы и называет его «вражеской вылазкой» и «антисоветским». Дальше идет столь же пахучий разбор «Одной жизни»: «Основной темой спектакля является фатальная обреченность бойцов революции» и «В результате получилась политически вредная и художественно беспомощная вещь»... Ну, как тут не вспомнить, как мне сказал В.Э. весной: «Я знаю, за что меня снимут — за режиссерскую безграмотность». «Систематический уход от действительности, политическое искажение ее, враждебная клевета на нашу жизнь привели театр к полнейшему идейному и художественному краху, к позорному банкротству» и «Он сделал себя чужеродным телом в организме советского искусства. Разве нужен такой театр советскому искусству и советским зрителям?»
Конечно, судьба театра уже решена. Но это еще полбеды. Хуже всего, что инкриминируемые В.Э. действия («троцкистская контрабанда», «вражеская вылазка», «антисоветское выступление» и др.) в нынешнем 1937-м году вполне достаточны для расправы с ним лично. Разве резче говорилось об Авербахе, Воронском, И.Катаеве и др.? Становится жутко, когда подумаешь, что может ждать В.Э.
Днем захожу в театр, надеясь увидеть В.Э., но его нет. Пишу и отправляю по почте В.Э. сочувственное письмо. М.б., неосторожно, но иначе я не могу.
18 декабря
Строительство нового здания ГосТИМа (ныне Концертный зал им. П.И.Чайковского). 1935
Сейчас в Москве «Мейерхольд» — это тема номер один. Вчера в «Известиях» и в «Советском искусстве» тоже антимейерхольдовские высказывания Гольденвейзера и Хмелева. Насчет Гольденвейзера не знаю, а от Хмелева я много раз сам слышал восторженные слова о Мейерхольде, и ему не простится это угодничество.
Заходил в театр. У актеров настроение паническое. Это событие затмило и слухи о новых арестах и все остальное. Одновременность антимейерхольдовских выступлений в разных газетах доказывает организованность кампании. Сегодня «Известия» печатают гнусные интервью с Царевым, Садовским, Чкаловым.
Сегодня в ГосТИМе мне сказали, что уже получена бумага о передаче нового здания Филармонии.
19 декабря
Утром звонок В.Э. Он получил мое письмо и благодарит. Просит зайти в театр <...>
В.Э. ходит по фойе в шубе и с тяжелым портфелем в руках. Он очень плохо выглядит, подавлен, растерян и как-то дряхл. На голове шапка. Из-под нее торчат седые волосы. Постояли с ним, облокотившись на прилавок гардероба, затем ходили по фойе, потом сидели на одной из первых (справа) скамеек в фойе. Повсюду нас окружали актеры и студенты. В.Э. брал меня под руку и уводил, но нас снова окружали. Я спросил, будет ли вечером играть З.Н. Он сказал, что она в ужасном состоянии, но постарается играть. Он сказал, что утром позвонил Станиславскому. Тот не знал о статьях против В.Э. Домашние от него скрыли. Когда я уходил из театра, В.Э. сидел в фойе на скамеечке, а вокруг него молча сидели молодые актеры, словно ожидая, что он что-то скажет, но он молчал, опустив голову, и все сидели неподвижно.
Я купил в кассе билет за 20 р. на вечерний спектакль «Дамы». У кассы стояла очередь, но я, воспользовавшись старыми связями, купил, зайдя сбоку.
Вечером на «Даме». У входа давка с перепродажей билетов спекулянтами. Многие не попадают. Почти премьерная публика. Есть и журналисты.
Первый акт З.Н. играла слабо, второй очень хорошо, третий начала слабо и кончила прекрасно, а 4-й и 5-й — блестяще. Садовский69 волновался, но был мил. Когда после 4-го акта стали вызывать В.Э., З.Н. испуганно и довольно громко сказала «Нет! Нет!», но стали топать ногами, крики продолжались, и В.Э. пришлось дважды выйти. Он раскланялся из глубины сцены справа, из-за игорного стола. А после конца Садовский объявил, что В.Э. нет в театре. Но он был. В антрактах <я> был за кулисами с ним. Прощаясь, он крепко сжал мне руку.
20 декабря
Пресса продолжает бомбить Мейерхольда. Кроме нескольких интервью, все статьи подписаны псевдонимами или без подписи. Сегодня бранят В.Э. за его речь на вчерашнем партсобрании в театре (которое было днем, когда я ушел).
Днем снова зашел в ГосТИМ, чтобы купить билет на послезавтрашнюю «Даму», и опять говорил с В.Э. Его особенно оскорбила статья в «Литературной газете», где есть фраза: «Мейерхольд лопнул, как мыльный пузырь»70 и где о нем говорят, как о выразителе «авербаховщины в театре», что вообще уже полный бред — В.Э. и Авербах были злейшими врагами. Сказал мне, что у него нет ни копейки сбережений и почти нет денег <...>
21 декабря
Все мысли о Мейерхольде, и мне не работается и не читается.
Парк культуры и отдыха имени Горького. 1930-е годы. Фото Б.Игнатовича
Днем захожу опять в ГосТИМ. Я заметил, что В.Э. радуется, увидев меня, и понимаю, что ему легче разговаривать со мной, чем с другими: ведь я уже вроде человек сторонний. Завтра начинается «актив». Спрашиваю В.Э., не придти ли мне, но он даже замахал руками: «Нет, нет, вас мои недруги особенно не любят и сразу обрушатся. Да вы не бойтесь, вас и так не забудут, но лучше не высовываться...» Опять вспомнил фразу из «Литературной газеты», что он «лопнул, как мыльный пузырь». «Меня это добило. Может, это только кажется мне, что я с вами разговариваю, а меня нет, ведь я уже лопнул...» И продолжает развивать эту тему в своей обычной гротесковой манере. В это время Костя Карельских пришел в театр с породистой собакой, и В.Э. с преувеличенной серьезностью стал ее щупать и осматривать и даже присел на колени, чтобы заглянуть ей под веки. «Я ведь знаток собак. Ну, что ж, могу собаководом стать. Ведь где-нибудь нужны собаководы. Я даже догадываюсь — где...»71
Ко мне подходит П.В.Цетнерович и, отозвав в сторону, спрашивает совета, не попросить ли ему В.Э. написать письмо в редакцию, что он, П.В., никакого отношения к постановке «Одной жизни» не имеет (в статье в «Советском искусстве» было сказано: «постановка В.Мейерхольда и П.Цетнеровича). «Вы же знаете, Александр Константинович, какой я сопостановщик рядом с Мейерхольдом. Ему все сойдет, а у меня будут неприятности...» Я спросил у П.В., возражал ли бы он, если б спектакль разрешили, и согласился бы, чтобы его имя стояло на афише? «Ну, конечно, но ведь это совсем другое дело...» Тогда я, стараясь держаться спокойно, сказал ему, что если он, П.В.Цетнерович, и останется в истории русского театра, то только потому, что он где-то когда-то помогал Мейерхольду, и что он может просить В.Э. о чем угодно, но что такая просьба опозорит его до конца его дней. Он был смущен и стал что-то лепетать.
Вечером зашел к Виноградской. Она посвежела и поздоровела с осени, хотя и говорит, что неважно себя чувствует. Ее откровенные рассказы о юности, о том, как она была в вахтанговской студии, о гипнотической властности Вахтангова, о том, как он однажды приказал ей раздеться догола и она подчинилась.
22 декабря
В ГосТИМе начался «актив». В.Э. должен выступать первым.
Вечером на «Даме с камелиями». Спектакль шел, как никогда, с необычайным подъемом. Публика премьерная, масса актеров, художников, журналистов. З.Н. играла превосходно, я бы сказал, вдохновенно. После конца тут же на сцене потеряла сознание. Овации были страшные. Кричали: «Мей-ер-холь-да!» и топали ногами, но В.Э. не вышел. Когда Миша Садовский объявил, что Мейерхольда нет в театре, раздались крики: «Неправда! Он здесь! Передайте ему привет! Браво! Браво!» Я смотрел 1-й, 3-й и 4-й акты, а остальное время сидел с В.Э. за кулисами. Наш разговор ночью записал в блокнот.
Ушел из театра со Штоками. Ольга Романовна смотрит спектакль впервые. Она потрясена. Захожу к ним, и мы долго еще просидели, говоря о Мейерхольде <...>
23 декабря
В ГосТИМе продолжается актив. Пресса громит Мейерхольда за вчерашнюю речь на партсобрании72. «Мейерхольд встал в позу благородного героя и призывал все беды на свою голову, рассыпался в комплиментах перед вполне здоровым, крепким коллективом театра». Коллектив вполне показал себя. Против В.Э. выступили: Темерин, Субботина, Абдулов, Вейланд Родд, Рицнер, Богорская (которую я привел в театр), В.Громов. В «Советском искусстве» напечатано «Открытое письмо Мейерхольду» Б.В.Щукина, не слишком ругательное, половинчатое, с комплиментами. В нем он вспоминает хвалебно Гарина — Чацкого73. Враждебные интервью с Любимовым-Ланским74, Светловидовым75, Свободиным, который год назад хотел поступить в ГосТИМ. Мейерхольд и юбилей Руставели — вот две темы последних номеров газет. Еще в «Советском искусстве» большая статья без подписи «Искусство, враждебное народу» с небывалым набором ругательств и инсинуаций. Все-таки любопытно, что самые пахучие статьи идут под псевдонимами или без подписи. Значит, какие-то борзописцы берегут свои «честные имена».
В одном из наших разговоров в эти дни В.Э. сказал, что месяц с лишним тому назад ему сказали, что я арестован. Он мне позвонил, чтобы проверить. Да, вспоминаю, в начале ноября он звонил, и я тогда еще не мог понять — зачем? Я ему ответил, что, наверное, спутали меня с братом. Он посмотрел мне в глаза и потрепал за плечо, как бывало.
24 декабря
Утром снова в ГосТИМе на «Лесе», а вечером опять «Дама».
Газеты печатают речь Микояна, произнесенную 21-го на юбилее НКВД и полную восхвалений Микояна. Говорят, что Карахан за несколько часов до расстрела был формально разведен с М.Семеновой по личному указанию Сталина76.
Агония ГосТИМа продолжается. То, что его судьба еще официально не решена, возбуждает много толков и даже надежд. Но градус поношений Мейерхольда в прессе все повышается. Слава богу, хоть юбилей Руставели частично вытеснил антимейерхольдовские матерьялы <...>
В.Э.Мейерхольд. Портрет работы Серена де Первиля («Солнце России», № 1 за 1914 год)
25 декабря
Днем ноги сами понесли меня в ГосТИМ. У выхода из театра встречаю В.Э. Он просит проводить его на Брюсовский. Идем. У телеграфа переходим улицу, чтобы посмотреть витрину какого-то восточного магазина. Я, по привычке, хочу перебежать перед идущим сверху автобусом. В.Э. удерживает меня за рукав пальто.
— Вы что думаете — я вам жизнь хотел спасти? Просто мне не хочется, чтобы про вас написали, что вы покончили с собой, запутавшись в своих связях с Мейерхольдом...
Эта формула несколько раз мелькала в газетах в этом году. Помнится, так сообщили о смертях Томского и Гамарника. Говорит это В.Э. серьезно, но в глазах искорки смеха.
Спрашивает, что говорят о нем в Москве. Рассказываю о слухах насчет Александринки.
— Короче — высылают? Нет, Ленинград — это слишком близко. Они меня, наверно, куда-нибудь в Алма-Ату77...
— В.Э., а где бы вы предпочли работать — в опере или в драме?
— Я, как Хлестаков — в любое богоугодное заведение, только не в тюрьму...
Я замечаю, что он сегодня свежо выглядит.
— Да, потому что побрился.
У дома на Брюсовском зовет меня зайти пообедать. Мне трудно с ним расстаться, и я иду.
Пока накрывают на стол, говорим о разном. Он относится ко мне с приязнью и доверием. Он чувствует мое отношение к себе, как женщина чувствует чью-то влюбленность. Он и ведет себя со мной, как женщина, заинтересованная в ощущении своей власти, немного играя себя сам, чуть кокетничая, чуть позируя, очаровывая своей искренностью и даже в эти трагические дни.