22 августа
Днем с Машей в кинотеатре «Художественный» на «Шахтерах». Когда-то сценарий этой картины, написанный А.Каплером, назывался «Садовник» и прославлял донбасского хозяина Фурера, но сейчас сам Фурер уже «враг народа». По слухам, он застрелился, ожидая ареста44.
В фойе перед началом вижу стоящего в очереди за мороженым Афиногенова. Он заметил меня, но отвел глаза: должно быть, многие теперь при встрече делают вид, что не узнали. Тогда я сам подошел к нему. Он явно обрадовался и долго тряс мне руку, словно я был его близким приятелем. Обо всем говорили в общей форме, избегая уточнений. Он сказал, что сидит на даче и пишет дневник45. Потом начал говорить, что самое главное — было бы на что жить, и как-то горячо. Познакомил его с Машей. Он был один (уже в этом признак неблагополучия). Показался мне похудевшим, словно еще выросшим, одет в полуморской синий китель.
25 августа
Арбатская площадь. Конец 1930-х годов
Позвонила Марина Португалова (жена Вальки) и рассказала, что в окне справок Бутырской тюрьмы ей сказали, что Валентин «выбыл на этап». Это может касаться и Лёвы, так как, вероятно, у них одно общее дело. Говорила она почти иносказательно, и я плохо понимал. Потом она пришла сама и рассказала все подробно. Надо думать, что Валька отправлен в лагерь и, следовательно, осужден. Сейчас никого не выпускают и не оправдывают, но все же нас это очень расстроило — уже нет места надежде, хотя бы и несбыточной.
Мне нужно было зайти по делу в ГосТИМ подписать какой-то акт. Там много актеров. Очень мне обрадовался мой бывший подопечный Женя Мюльберг. Настроение у всех плохое.
Вышел из театра, поднимаюсь по улице Горького — навстречу К.Н.Виноградская. Сразу понимаю, что рассказанное Гариным правда: она выглядит почти страшно. Небрежно запудренное лицо осунулось. Под глазами синяки. Как-то необыкновенно мне обрадовалась и, волнуясь, тут же стала все рассказывать. К рассказу Г. прибавилось несколько страшных подробностей. Условились о встрече.
26 августа
Вчера вечером ездил в Загорянку рассказать о Португалове. Мама плачет.
В «Известиях» статья, резко критикующая проект нового здания ГосТИМа46. Это еще один удар по Мейерхольду, бесспорно. <...>
Поиски Леваневского все еще продолжаются, хотя почти ясно, что надежд нет.
В Испании неуспех на Северном и успех на Восточном фронте.
27 августа
Под вечер долгий разговор с отцом. Он смотрит на все очень мрачно. Ему кто-то рассказал о возможности высылки из Москвы всех, связанных с репрессированными. А почему нет? Все может быть. И худшее также может быть.
Угнетенность, грусть, почти тоска.
Как смешно сейчас думать, из-за какой ерунды я приходил в отчаянье прошлым летом.
Днем встретил на улице Горького Цетнеровича47. Веселый и возбужденный, он шел подписывать договор к Мейерхольду. Должен быть сорежиссером инсценировки «Как закалялась сталь». После двух-трех встреч с В.Э. он уже готов думать, что в ГосТИМе все прекрасно. Как умеет наш старик гипнотизировать людей! Какую власть имеет его обаяние, его расположенность к человеку! П<авел> В<ладиславович> отлично должен помнить, как обычно кончались в последние годы подобные приглашения (Грипич, Майоров и др.), но вот снова верит и радуется. Я его не стал разочаровывать. Может, и в самом деле все обойдется и старик со своим театром снова всплывет. И если он меня опять поманит пальцем, разве я не брошусь к нему?
30 августа
А.Я.Вышинский. Середина 1930-х годов
Ольга Владимировна сказала мне (разумеется, по секрету), что обо мне справлялись в домоуправлении. Кто-то из милиции. Но они, конечно, скажут, что из милиции. Спрашивали, где я работаю и вообще. Рассказал об этом Игорю. Он перепугался. Не знаю еще, скажу ли маме и отцу. Или все-таки сказать? Или, если что произойдет, пусть всё будет неожиданным — так легче. Ожидать всего страшнее.
Сентябрь
1 сентября
Среди ночи проснулся от шагов по асфальту у входной двери. Явственно слышал. И как будто несколько ног. Было еще темно. Ждал. Встал и оделся. Но звонка нет. Еще подождал. Вышел во двор. Никого. Но я действительно слышал. Разделся, заснул.
Несколько дней подряд шел дождь, но во всем еще чувствовалось лето. Воздух был пряно тепел и листва зелена. Погода изменилась в одну ночь. Ветер стих. Небо безоблачно. Но в какой-то чересчур отчетливой ясности воздуха, в ровной, но умеренной жаре вдруг показалась осень, и сразу листва запестрела красным, желтым, золотым.
Этим летом кончилась моя юность. Смотрю вперед без радости, но не без любопытства <...>
2 сентября
<...> Вчера исключен из Союза писателей Афиногенов. Видимо, это предшествует аресту.
3 сентября
Эти дни — бессонница, ожидание, почти не ем, пропал аппетит. Почти как в конце июля. Какая унизительная штука — страх <...>
Захожу к Виноградской, живущей у Ромма48 в проезде Художественного театра. Ее рассказы о смертях в ее жизни. Снова разговор об аресте Афиногенова. А он сидит у себя на даче и пишет, вернее, пытается писать пьесу.
Вчера в газетах под заголовком «Хроника» сообщается о самоубийстве 30 августа бывшего председателя Совнаркома Украины А.Любченко. Говорят, в последний раз Любченко видели в Москве на заседании президиума ЦИК в середине июля. Он сидел рядом со Сталиным и чему-то смеялся, говоря с ним. Ему было 40 лет, и он занимал этот пост с 33-го года <...>
4 сентября
У меня еще хватает мужества, чтобы бриться по утрам.
А.И.Микоян. Рисунок Н.И.Бухарина. 20 октября 1927 года. Авторская надпись: «Ирригационная система»
5 сентября
Ночью читал дневники Лорера и прислушивался к звукам во дворе. Предчувствие превращается почти в галлюцинацию. Засыпаю только под утро.
Вчера смотрел в кино «Петра Первого». Не умно и посредственно <...>
Перед пленумом ЦК ВЛКСМ был арестован Василий Чемоданов (КИМ)49 и много секретарей комсомола на периферии и в национальных республиках. Многих тут же на пленуме исключали и арестовывали. Пленумом руководил Каганович. Вокруг Косарева полно арестов, а он все держится50.
6 сентября
<...> Позвонил М.Я.Шнейдер и позвал к себе. Пошел. У него опять Маргарита Барская51 и турецкий художник Аби. Барская кокетничала со своей тяжеловесной непосредственностью, М.Я., умиляясь на нее, хихикал, а Аби изредка мрачно острил. Мне стало тягостно, и я ушел <...>
7 сентября
«Где сердце друга, хитрых глаз прищур?..»52 Нет, дело даже не в том, что мои приятели боятся, но беда моя и тоска моя вносят какой-то неприличный диссонанс в этот великолепный мир героических перелетов, физкультурных парадов, стадионов и патриотических фильмов. Они живут в этом мире и без его признания не заработают себе на кусок хлеба с маслом. И мой вид их раздражает, он почти непристоен, как непристойно появляться на бал с унылой рожей.
8 сентября
<...> Встретил Штока. Он сделал второй вариант сценария о своем чудаке, но и его отклонили. Гиков снял наши фамилии с титров фильма о канале Волга — Москва, который, все-таки, выходит на экраны. Я спросил его о Киршоне, но он вдруг страшно испугался и прекратил разговор. Недруги инкриминируют ему дружеские отношения с ним и Афиногеновым <...>
Слышал, что Голодед не был арестован, а после стычки с доверенным Сталина Маленковым покончил жизнь самоубийством. Из Киева слух, что Любченко, перед тем, чтобы застрелиться, застрелил сына и жену53.
В седьмой книжке «Знамени» исступленно лирически обнаженная поэма С.Кирсанова «Твоя поэма» о смерти его жены Клавы Кирсановой. Пожалуй, после «Смерти пионерки» Багрицкого в нашей благополучной поэзии впервые чья-то живая боль <...>
9 сентября
Встретил Пильняка. Значит, он не сидит. А о нем тоже говорили. Я знаком с ним шапочно, но поклонился, и он ответил. А, может, это был не он? Нет, он. Но ведь его уже называли в газетах врагом народа.
В.В.Вишневский. 1931
В «Комсомолке» статья о «вражеском засилье» в Детиздате. Фашистами и шпионами оказались директор Цыпин54 (тот, что был в «Вечерке») и его жена, редактор «Сверчка» Олейников (тот самый, талантливый поэт), главный редактор Лебедев и др. <...>
10 сентября
Мама иногда приезжает в город днем и заходит, когда меня не бывает дома. У нас уговор: ложась спать, я прячу в уборной ей записку, а утром, если ночь прошла благополучно, вынимаю ее, и так до другой ночи. Ведь во время обыска мне написать ей не дадут. А она может зайти и не знать, что меня взяли. Записки пишу бодрые, нежные. Это придумала сама мама.
11 сентября
Очень плохие слухи. Ладно! Не буду думать!..
Навсегда запомнить летнее утро, когда я проснулся на дачной террасе, где спал, и увидел, как мама тихо метет пол и плачет о Лёве, думая, что ее никто не видит.
13 сентября
Весь день с Машей. Вечером у ее родных. О Павле ничего не известно. Братья о нем говорят более чем странно: «Просмотрели мы Пашку...» Можно подумать, что они верят, что он «враг». Или это так при мне? Или (еще вероятней) тут тоже берегут свой гармоничный, хотя и выдуманный, мир? Или это полуосознанный инстинкт самосохранения?
14 сентября
День МЮДа55. На трибуне мавзолея Сталин, Молотов, Микоян, Чубарь и др.
Крыленко снят с наркомюста РСФСР, но оставлен наркомюстом СССР. Наркомюстом РСФСР назначен Антонов-Овсеенко, о котором уже ходили всякие слухи. А интересно, собственно, что сейчас делает юстиция?
Партгруппа ССП вчера разбирала дело о защите поэтом А.Твардовским в Смоленске некоего Македонова, «агента троцкистско-авербаховской банды»56. Могут исключить.
Встали чудесные, безбрежно-ясные, теплые дни. Рынки завалены фруктами и цветами.
18 сентября
В.Э.Мейерхольд в Радиокомитете на прослушивании радиопостановки пьесы А.С.Пушкина «Каменный гость». 1935. Сидят: дирижер Е.Б.Сенкевич, В.Я.Шебалин, В.Э.Мейерхольд, С.С.Прокофьев; стоят: Ю.К.Олеша, З.Н.Райх, А.В.Февральский, В.Д.Нещипленко, В.В.Сомов, композитор В.А.Власов, П.В.Капралов, Ю.Ф.Донской, Г.М.Мичурин, М.И.Царев, работник Радиокомитета А.А.Дорменко
Звонок Юзовского. Говорит, что рекомендовал меня на разные дела в отдел культуры «Рабочей Москвы» и мне оттуда будут звонить. Что ж, спасибо! <...>
Павленко и Эйзенштейн пишут сценарий об Александре Невском. Это мой святой. Мои имянины праздновали в день его памяти. Вечером звонок Любы Ф<ейгельман>. Просит зайти. Она, бедняга, все еще без работы: ей живется нелегко. Откуда-то знает про Лёву.
Возвращаясь от нее, прошел ночью улицу Горького от бульваров вниз. Она полна эффектными блондинками, пьяными командировочными, машинами с компаниями. Шумно, почти как днем. За мной увязалась и долго шла рядом проститутка. Из ресторанов гремят модными мелодиями джазы. Но во всем какая-то лихорадочность и непрочность. Или это мне так кажется?
19 сентября
В «Известиях» фельетон братьев Тур о пьяных дебошах А.Дикого, Орешина и композитора Мосолова. Тут же речь Вышинского на съезде союза работников суда, оголтело-проработочная, грубо-угрожающая.
Слух об аресте (в который раз?) Карахана и Семеновой. <...> Реставрируют Храм Василия Блаженного. Вышел толстый том «День мира»57.
21 сентября
В Загорянке. Жарко, как в июле. Плаваю, загораю и читаю Герцена и «Историю Молодой России» М.Гершензона.
Ночью слушаю из Парижа трансляцию нашего краснознаменного ансамбля, где начальником Миша Шульман. Сложное сплетение чувств.
Странное дело — как мне ни трудно одиночество, я все же предпочитаю его семье. Мне душно в маленьком мирке взаимных забот, мне мешает слишком близко слышащееся рядом со мной человеческое дыхание. Я могу болеть острой тревогой за судьбу семьи и почти тяготиться ею.
23 сентября
Ходил в Музей новой западной живописи для очерка в «Рабочую Москву». Когда-то я пропадал там58.
Разбирая старые книги, валявшиеся за ванной, нашел там свой ранний дневник с 1926 года по 1931 год. Я был уверен, что он потерян. Довольно интересно, хотя и сверхнаивно.
24 сентября
Б.В.Щукин в роли Ленина («Человек с ружьем» Н.Погодина). Театр им. Евг. Вахтангова. 1937
Ясная и жаркая погода кончилась. Льет дождь. Но только чуть-чуть начали желтеть березы.
Встретил Килигина. Он второй сезон ничего не играет. Ругательски ругал ГосТИМ. Подсчитали с ним, что за три года в Москве закрыто 10 театров только из числа заметных.
Предчувствия Вени <Радомысленского> оправдались. Вчера в «Сов. искусстве» напечатано, что он «освобожден от работы» в Студии Станиславского <...>
25 сентября
Полдня провел с Виноградской. Она немного пришла в себя, но говорит, что уверена, что больше не сможет работать по-прежнему. И верна себе — от идеализации своего погибшего любовника уже постепенно начинает переходить к тому, что она в нем, «может быть, ошиблась». Хотя я его и не знал, но уверен, что дело не в нем, а во времени. Но Катерину Николаевну так и тянет прижиматься к государству <...>
26 сентября
Сдал очерк в редакцию. Лучшую его часть написал прямо в редакции, на краешке стола, пока ждал секретаря редакции Р.Лерт. Взял еще задания <...>
27 сентября
Обедал в Диэтическом ресторане (б. Филиппова) на улице Горького и встретил там Варшавского. Оказывается, Радомысленского не только сняли с работы, но и исключили из партии «за связь с врагом народа» Аркадьевым.
Потом зашел к Виноградской. Она говорит, что этот год был и самым счастливым и самым несчастным в ее жизни. Уже стилизует свое несчастье.