Впрочем, мне все равно: статейка средняя и написал я ее только ради заработка.

А в «Советском искусстве» сегодня большая самокритическая, то бишь покаянная статья С.Эйзенштейна «Ошибки “Бежина луга”». Она производит впечатление вымученной и фальшивой. Запрещен фильм Дубсона «Большие крылья», как «идейно-порочный». Не знаю, в чем там дело⁶⁷.

Прочел хороший томик рассказов молодого писателя Вас. Гроссмана «Четыре дня». Из него будет толк.

Среди арестованных с Ягодой (или вслед за ним) чекистов — начальник отдела тюрем, знаменитый основатель Болшевской трудкоммуны Матвей Погребинский.

20 апреля

<...> Партком Союза писателей исключил «троцкистку» С.Виноградскую, старую «правдистку», автора книги о Женни Маркс и воспоминаний об Есенине, б. секретаря парткома Марченко, Дмитриевского и еще кого-то. «Литературная газета» назвала Авербаха «пресловутым». Его самого недавно видели ходящим по Москве, но, кажется, он уже арестован. Слух об аресте директора Малого театра Лядова. Слух об опале Крестинского.

В № 2-м «Молодой гвардии» стихи Владимира Луговского о последнем процессе. Там есть такие строки:

Душно стало? Дрогнули коленки?

Ничего не видно впереди?

К стенке подлецов, к последней стенке!

Пусть слова замрут у них в груди!..

Что бы после ни писал Луговской, ничто не смоет подлости этого стихотворения, невиданного в традициях русской поэзии.

22 апреля

Днем на репетиции «Наташи» (сцена кулацкой вылазки). Но при повторении все идет не так блестяще, как когда В.Э. это ставил. Тогда он один наполнял своим темпераментом сцену, а сегодня была ленивая толпа растренированных, скучающих актеров. От огорчения ушел до конца.

Полвечера ждал звонка Маши и сидел дома, но она не позвонила. Зато позвонил Эраст и позвал побродить. Пошли, шлялись и, после нескольких пивных, забрели в Дом Актера. Там шел какой-то диспут, и с трибуны что-то сладко и велеречиво вещал Таиров. Эраст, уже здорово пьяный, стал кричать ему разные гадости, и я еле увел его в фойе, но там упустил на минутку, и он, выйдя на балкон, начал мочиться с 4-го этажа на улицу Горького.

Перед этим он мне рассказал, что александринцы послали письмо в «Правду» с требованием снять с экранов «Женитьбу». Конечно, м.б., письмо и не напечатают, но с другой стороны, все возможно. Бедняга Э.П. — ему сильно не везет.

24 апреля

Вчера в «Правде» две полосы к годовщине ликвидации РАППа. Резкая статья Юдина об Авербахе и его приспешниках: Киршоне, Афиногенове и Бруно Ясенском, чье имя, кажется, впервые появилось в бранно-разоблачительном контексте. В «Известиях» в подобной же статье рядом с Киршоном лягнули и Мейерхольда, хотя все знают, что не было у авербаховской группки более непримиримого врага, чем В.Э. Я прочитал это только вчера вечером и не знаю, читал ли это В.Э. до репетиции. Может быть, нет: он был сравнительно спокоен. И вообще в проработочной кампании и лихорадке «бдительности» вновь обострение после некоторого короткого затишья. Вчера на собрании писателей В.Вишневский произнес речь с «запросом» правлению ССП о деятельности Киршона, «связанного с троцкистом Авербахом». Вот как оборачиваются литературные споры о драматургии «с потолком» или «без потолка». Они в данное время могут закончиться низким потолком лубянских подвалов. «Литературная газета» в корреспонденции из Ленинграда сообщает об «активе» в Ленгосиздате. Но там имена «врагов» все те же: «контрреволюционер Корнилов», Бескина, Горелов, Майзель... <...>

25 апреля

В театре отменен спектакль и идет просмотр «Наташи» — без единого полного прогона!

Трагический вечер!

Спектакль шел с шести вечера до трех ночи с невероятными антрактами. Монтировка не готова. Это уронило темп спектакля, сместило ритмы, и даже более-менее удачные куски прошли плохо. Как можно было идти на это?

В зале были все свои и много чиновников из Реперткома.

Я перед началом не ждал ничего хорошего, но то, что было, превзошло все худшие предположения и ожидания. Не надо долго искать слов — это был настоящий провал...

Сейчас еще нет сил подробно описывать все это: нервность и упрямый наигранный оптимизм В.Э. (нет, не могу поверить в его слепоту!), истерики З.Н., которую дважды отпаивали водой и валерьянкой, ехидное злорадство Голубовых и Белиловских и иже с ними, растерянность друзей В.Э., бездарность исполнителей, которые все оказались ниже уровня самых плохих репетиций; тупую подавленность мою и Плучека, которого я притащил, чтобы проверить себя (Валя не верил моим рассказам и опасениям: ему казалось до этого, что я преувеличиваю).

Пришел домой под утро словно избитый: физически болит все тело — должно быть, реакция на нервное напряжение. Да, я оказался полностью прав, но, черт возьми! — как бы я предпочел ошибиться!

Что будет? Отложат премьеру надолго и заново станут репетировать? Но возможно ли это психологически после этого страшного вечера? Откуда взять сил и веру в возможную удачу?

26 апреля

Утром, придя в театр, сказал Боголюбову (он, кстати, вчера тоже был ниже всякой критики, хотя до этого иногда репетировал неплохо): «У меня такое чувство, будто мы вчера напились и так набезобразничали, что сегодня мне не хочется никому смотреть в глаза». Он ответил, что у него точно такое же чувство…

Все ходят как пришибленные. В оценке вчерашнего все единодушны: провал.

Смутные слухи о том, что З.Н. заболела. Премьеры 7-го не будет и когда будет (и будет ли) — неизвестно. Никакие репетиции не объявлены. Опасаюсь самого худшего — суровых административных выводов о театре... Хуже всего, что я знаю давно (и не я один) — все причины этого несчастья, все его корни, но был бессилен предупредить. Бессилен перед той инерцией непонимания, легкомыслия, наивной хитрости, которые заставили В.Э. пойти на этот просмотр, и что в конечном счете может быть объяснено, увы, как это ни унизительно, только роковым влиянием З.Н.

28 апреля

Вчера вечером позвонил Плучек и со смехом рассказал, как он по телефону спросил Штока о пьесе Киршона (ТРАМ электриков поставил «Большой день», но сейчас, в острой для Киршона ситуации, они не знают, выпускать ли спектакль). Шток так испугался, что повесил трубку, ничего не ответив. Но смешного тут мало. Исидор дружил с Афиногеновым, участвовал в его «семинаре», подписал договор на киносценарий вместе с Киршоном и т.п. и, конечно, может опасаться, что проработчики приплетут и его к «авербаховской шайке». А с этим шутки плохи. Звонок Любы Ф.⁶⁸ Она грустит. Говорит, что встретила на улице Я.Смелякова, вернувшегося из ссылки, и он довольно уверенно говорил ей, что «снова всплывает». Не очень подходящее сейчас время для бывших ссыльных. Он дружил с Павлом Васильевым, объявленным «врагом народа». Я его помню с осени 29-го года, с кружка начинающих поэтов при «Комсомольской правде». Он там мало читал, а больше слушал, и лисьи черты его остренького лица еще как-то не определились. Я, наоборот, читал много. Однажды как-то он провожал меня до дому. Потом он перешел в кружок литературных ударников при «Огоньке», а я перекинулся в театральную журналистику. В нем всегда была смесь наглости и угодливости. Но человек он способный. Рассказывают, что закончился срок ссылки и у Мандельштама.

Утром дома: читаю и пишу. Завтракаю, как обычно, разведенным в холодной воде консервированным какао и хлебом. У меня несильный насморк и немного болит горло.

Начал писать «Красную площадь»⁶⁹. Вероятно, у меня самый трудный сюжет в мире: полное отсутствие внешнего действия и резких конфликтов: настроения, детали, тонкости, психология...

Днем захожу в ГосТИМ. В.Э. после просмотра в театре не показывался. Спектакли «Дамы» заменяются другими: значит, слух о болезни З.Н. верен. Колеблюсь — не позвонить ли мне к В.Э. домой, и решаю не звонить. Я вроде как оказался прав со своим письмом, и именно потому З.Н. вряд ли будет приятно меня видеть.

Днем на собрании драматургов в СП. Это захватывающе интересно, как роман...

Ночью в клубе МОГЭСа на просмотре «Большого дня» в ТРАМе электриков. Ставил Никуличев. Плоховато, но дело не в этом, а в том, что неизвестно, как решится судьба Киршона. Пока этого никто предсказать не может. Во всяком случае, выпускать в данное время спектакль довольно рискованно.

Город гудит от слухов. Говорят, что арестован директор Большого театра Мутных, еще недавно на «активе» выступавший против В.Э. Еще говорят об арестах видных чекистов: Паукера, Островского, Фельдмана, Лурье и академика Кольцова. Называют еще разные имена. Если даже десятая часть слухов — правда, и то страшно... А.Г.Глебов мне сказал сегодня, что «самое главное только еще начинается»...

Плучековская группа трамовцев пригласила меня на вечеринку в канун 1-го мая. Аня Д. «со значением» пожала мне руку.

Эвакуация детей из Бильбао. Фото из газеты «Правда» от 18 мая 1937 года

29 апреля

Днем на продолжающемся в Союзе писателей собрании драматургов. Клубок страстей, но, боюсь, что меньше всего политических. Под прикрытием политформулировок — сведение счетов. Но запишу подробно, когда все это кончится.

Пока хочу сказать, что фигура В.Вишневского во многом потеряла для меня свое обаяние. Сегодня в «Советском искусстве» его остервенелая статья «Добить троцкистов в искусстве» — о Киршоне и авербаховцах. Это его обработанное выступление на собрании 27-го. В чем-то он, м.б., и прав, но чувствуются и явные нотки мести и сведения счетов за обиды, накапливавшиеся годами. Кончается статья так: «Киршон 14 лет был связан с активом троцкистской организации и средой предателей типа Ягоды. Я считаю абсолютно необходимым всестороннее расследование деятельности Киршона и связанных с ним лиц». Нет никакого сомнения, что Киршон мерзавец и авантюрист, но не думаю, чтобы он был идейным троцкистом. Если бы в свое время троцкисты победили во внутрипартийной борьбе, он мог бы стать троцкистом, ибо в его понимании «руководство литературой» — это система коррупции, привилегий, командования и демагогия о классовой борьбе. Его невозможно психологически представить в оппозиции, и, если бы он мог предвидеть, он давно бы предал Ягоду и др. Кроме того, над Ягодой идет следствие и вряд ли Вишневского познакомили с его материалами. Все это совершенно голословно, но сейчас этого рода демагогия пахнет кровью. Я всегда предпочитал Вишневского Киршону и его компании, но этот подстрекательский визг мне противен. Вишневский из тех ораторов, которые опьяняются собственным красноречием. Надо было видеть и слышать, как яростно Вишневский громил Киршона и как тот его слушал...

В «Советском искусстве» также слащавая статейка В.Шкловского «Воскрешение Анны Карениной», где он туманно говорит об отзвуках Мейерхольда в спектакле МХТ (принципы оформления и пр.). Мы об этом уже говорили как-то с В.Э⁷⁰.

30 апреля

В середине апреля казалось, что проработочная буря утихает, но с тех пор как после ареста Ягоды имя Авербаха стало мелькать в прессе, шторм разразился с новой силой. Уже не поминают Радека и Воронского (т.е. поминают, но не так активно), и авансцену занял отсутствующий (видимо, уже арестованный) Авербах и его приятели Киршон и Афиногенов. И на первом месте — Киршон. На его фигуре сконцентрировалась ненависть и злоба многих (справедливая отчасти), демагогически усиленная такими страшными словами, как «троцкизм».

Три дня — 27, 28 и 29-го — продолжалось общемосковское собрание драматургов, ставшее публичным низвержением Киршона. Ему предшествовало заседание партгруппы драматургов, которая отвергла тезисы отчетного доклада Киршона (он был председателем драмсекции) и поручила выступить с докладом Вишневскому, а Киршон получил слово только в прениях. О выступлении Вишневского я уже писал: оно напечатано вчера в «Советском искусстве». Киршон начал говорить с привычной самоуверенностью и, хотя и пытался полемизировать с Вишневским, но признал, что был «слепцом», что его ослепила дружба с Авербахом, что он только теперь понял, что тот был двурушником. Афиногенов тоже говорил о разлагающем влиянии Авербаха. Погодин присоединил к именам «агентов Авербаха» имена главреперткомовцев Литовского и Млечина. Альтман предостерегает собрание от доверия к «демагогии Киршона и декламации Афиногенова». А.Глебов — не в пример прочим, старый и откровенный противник Киршона — напомнил о дружбе Киршона с «ренегатом» Сольским-Панским⁷¹. По требованию собрания выступил и Литовский, лепетавший о том, что его ошибки как критика не находили воплощения в линии Реперткома. Вот уж не думал я, что увижу в подобном положении своего старого редактора⁷². Туманно что-то подобное плетет и Млечин. Асеев страстно рассказывает, как налитпостовцы травили Маяковского. Киршон старается держаться спокойно, бросает реплики, прерывает ораторов. Афиногенов кажется подавленным и заискивающим. Они сидят в разных концах зала и демонстративно держатся не заодно, а врозь. Правда, еще осенью ходил слух об их ссоре. Ставский признает свою ошибку в том, что он расхвалил «Большой день». Он упоминает как «врагов народа» Бруно Ясенского и Ивана Катаева. Значит ли это, что Ясенский уже арестован? Борис Левин, прямо обращаясь к Киршону, говорит: «Поймите, что вас обвиняют здесь не в ошибках, а в преступлениях»... Юзовский и Алперс к списку авербаховской агентуры присоединяют имя И.Крути, который действительно был холуем Афиногенова. П.Юдин рассказывает, что Киршон еще недавно в личном разговоре с ним возмущался тем, что Юдин назвал в речи на Пушкинском пленуме ССП Авербаха «политическим проходимцем» и защищал его. Это было всего два месяца назад, когда еще не были арестованы Ягода и Авербах. Вторично выступивший Киршон снова вывертывался, спорил с Вишневским и Погодиным и старался, обходя острые углы, свести дело к обычной литературной дискуссии. Ему трудно. Вдруг выяснилось, как много у него врагов. Ему не могут простить его высокомерия, наглости и долгого хозяйничанья в драматургии. Еще Афиногенова кое-кто жалеет, а над падением Киршона только злорадствуют. Но все же какая-то чисто биологическая живучесть Киршона и его необыкновенная энергия ощущаются даже и тут, и если он вдруг будет прощен, т.е. если дело не дойдет до ареста и окончательного политического шельмования, то он еще может взять реванш. Он не выглядит сломленным, как Афиногенов. Но именно потому он и притягивает к себе наиболее бурные волны ненависти: он, действительно, еще не «добит».