Л.В. зачем-то покрасила свои милые русые волосы в рыжий цвет, и я не мог удержаться от соболезнования. Она обиделась. Меня к ней все же тянет.
После спектакля сидел у Эраста в уборной; потом долго гуляли.
2 апреля
<...> Днем на общемосковском собрании писателей в Политехническом музее. Овалов59 с пафосом рассказывает, как он в Свердловске в 35-м году наблюдал «подрывную работу троцкиста Селивановского». Сегодня в «Правде» И.Лежнев тоже называет Селивановского «троцкистом». Критиковали и Киршона, но довольно мягко. Я побыл немного и ушел: тягостное чувство...
Вечером у Шнейдеров. Там Жизнева и Роом. Рассказывали про Эйзенштейна. Он и кается, и иронизирует, и держится нарочито-двусмысленно. Весь в броне своей иронии, за которой раненое огромное самолюбие. Ото всех на дистанции. Его продолжают прорабатывать и на фабрике, и на творческой секции. В ближайшее время ему ничего не дадут ставить.
Слухи об аресте Раковского и Б.Таля, еще только недавно заменившего Бухарина.
Унес от М.Я.Шнейдера две папки его статей о кино. Он хочет сделать из них книгу. Среди них есть и неплохие, но насколько же все-таки М.Я. интереснее, и умнее, и глубже в обиходных «салонных» разговорах у себя в Серебряном! В них он тратится по-настоящему, а для статей остается то, что пожиже. У нас, увы, много талантливых и умных людей, которые всё только выговариваются и после которых ничего не остается. И Н.Д.Оттен таков, и А.П.Мацкин тоже.
4 апреля
Проснулся поздно, достал из-под двери «Правду» (мне кладет ее хозяйка), и сразу в глаза бросается сенсационное сообщение на первой полосе: «Об отрешении от должности наркомсвязи Г.Г.Ягоды». В нем все необыкновенно, начиная с диковинного слова «отрешение»...
«Ввиду обнаружения должностных преступлений уголовного характера наркомсвязи Г.Г.Ягоды, президиум ЦИК СССР постановляет: отрешить от должности наркомсвязи Г.Г.Ягоду и передать дело о Г.Г.Ягоде следственным органам. 3 апреля 1937 г. Москва. Кремль. Председ. Калинин, секретарь Акулов».
Перечел раза три: не галлюцинация ли у меня?
Еще 18-го марта Ягода делал доклад на активе Наркомсвязи в Радиотеатре, Лёва был на нем и рассказывал мне. Две с половиной недели назад. Значит, случилось нечто в эти две недели. А, может быть, все было предрешено заранее, в конце января, когда Ягода был «переведен в запас». А в это время арестовывались еще многочисленные близкие сотрудники его в аппарате НКВД, приверженцы и пр. Ведь не так просто арестовать вчерашнего руководителя органов. Глухие слухи об идущих арестах в лубянском ведомстве ходили по Москве последнее время. М.б., и осеннее назначение его в Наркомсвязь тоже было прикрытием задолго рассчитанной операции с изоляцией могущественного главы тайной полиции от «своих людей», от преданной ему охраны, от доверенных подручных на всех ключевых постах.
Еще сравнительно недавно его влияние было в самом зените (или так нам казалось?).
Прошлым летом, когда нам со Штоком заказывали сценарий о канале Волга — Москва, Гиков притащил кучу стенограмм разных ответственных совещаний как материал к сценарию, где Ягода прославлялся вовсю, и в просмотренной нами хронике он маячил чуть ли не в половине кадров.
Все это очень сложно и может отозваться на судьбе Киршона, Авербаха, Афиногенова и других, лично, по слухам, связанных с ним.
Днем на продолжении собрания писателей, где только об этом и жужжат.
Вечером неожиданный звонок Л.В. «Я приду, можно?» Приходит крашеная, вымазанная дешевой косметикой, неискренняя, развязанная и... желанная...
5 апреля
Спал мало, хотя и не провожал Л.В. Разбудили телефонные звонки.
Л. довольно нагло попросила у меня взаймы, а у меня, как нарочно, есть деньги (что бывает теперь не очень часто), и я дал ей полторы сотни...
Днем на продолжении писательского собрания.
В последние два дня с покаянными речами выступали: Мирский, Левидов60, Гронский, Пильняк, Афиногенов, Киршон. Странно говорил Шкловский. Другие злорадно нападали. Обнажение скрытых ненавистей и завистей. Подло выступал Пильняк, который все валил на влияние Радека и Воронского, якобы подсказавших ему тему «Повести о непогашенной луне», где он изобразил легенду о смерти Фрунзе. «Троцкистскими двурушниками» названы еще: Грудская, Тарасов-Родионов, Горбов61. Гайдовский, вчерашний подхалим и лакей Киршона, выступил с разоблачениями своего «шефа», и Киршон в ответ прочел недавнее холуйское письмо к себе Гайдовского под общий смех зала. Киршон вчера выступал самодовольно и по-прежнему высокомерно. В числе прочего, он обвинил в зазнайстве и высокомерии Фадеева. Фадеев отвечал ему спокойно, назвал пьесы Киршона слабыми, но добавил, что он далек от того, чтобы отрицать их положительное значение. Афиногенов говорил жалко и растерянно. Имя Авербаха носится в воздухе, его упоминают в кулуарах, но с трибуны еще не называлось. Говорят, что он где-то на Урале62. Ягода женат на его сестре, и вряд ли его минует проработка. Выступал и Ангаров из ЦК. Завтра Ставский будет подводить итоги. Он и П.Юдин63 — главные фигуры проработочной кампании.
Все это противно, но как-то захватывает.
8 апреля
Нет! Есть еще порох в пороховнице!
Сегодня в театре была вдохновенная, гениальная репетиция сцены «Крестный ход» в «Наташе». Таких давно не было. В.Э. работал стремительно, неистово, яростно... Это была одна из тех репетиций, когда он снимает пиджак еще до начала...
Я сидел рядом с ним, и он попутно все время со мной разговаривал, комментируя сделанное.
Записал подробно всю репетицию в блокноте. Она длилась с 12 часов дня до 4-х с десятиминутным перерывом, и работой было наполнено каждое мгновенье. За все время В.Э. ни разу не присел: подходил к своему месту, говорил что-то мне, постоит и снова бегом на сцену. До перерыва он бегал от своего столика на сцену 18 раз и после перерыва еще 43 раза.
А, может быть, еще получится спектакль? Ох, хорошо бы!
10 апреля
Чудные весенние дни. Солнечно и привольно.
Днем на совещании в «Рабочей Москве» о плане изд-ва «Искусство». Меня пригласил придти Оттен. Удачно выступаю, и даже Н.Д. меня хвалит. Сидим в буфете с Сергеем Городецким. Я ранее с ним не был знаком. Странное впечатление. Он как-то ниже своей биографии.
Мятежники понесли поражение под Мадридом.
Кампания проработок в литературе, кажется, затихает. Впрочем, один раз так уже казалось в начале года, а потом шторм забушевал с новой силой.
Но слухов всевозможных много. Особенно, связанных с арестом Ягоды. Будто бы его 6 дней держали дома под охраной не только дома, но и всего квартала, и только потом перевезли на Лубянку. Может быть, в это время «чистили» обслугу Внутренней тюрьмы? Слухи о разных арестах: сын Томского, в Грузии — Окуджава, Б.Мдивани и Л.Гогоберидзе (который пытался застрелиться при аресте) <...>
11 апреля
Днем на репетиции «Наташи». Через две недели должны начаться генеральные, но все сыро, не готово.
Напоминаю В.Э. о «серьезном разговоре», но он опять отвечает уклончиво. Больше не стану теребить его до премьеры. До НИЛа ли ему сейчас?
В «Советском искусстве» статья А.Горюнова «Как пьеса Киршона попала в Театр Вахтангова». Он пишет о низком качестве пьесы, о том, что большинство худсовета и труппы было против, но за пьесу стояли Куза64 и директор Ванеева, а руководящие работники ВКИ намекали, что «кому-то, где-то» пьеса очень нравится, — испытанный шантажный метод Киршона. Появление подобной статьи — случай беспрецедентный, ибо только послезавтра должна состояться премьера «Большого дня», задержавшаяся из-за болезни Щукина, который месяц пролежал в Кремлевской больнице. То, что Альтман напечатал статью Горюнова, означает, что он перешел в антикиршоновский лагерь. Киршон накопил себе слишком много врагов своей наглостью и высокомерным хозяйничаньем в драматургии, и теперь, после падения Ягоды, его главного покровителя, ему придется туго. Раньше все его смертельно боялись, а теперь страх исчез.
13 апреля
Днем в театре производственное совещание по «Наташе».
Замечаю, что В.Э. как-то избегает меня. Мне приходит в голову, что З.Н. задумала расправу со мной, как это было когда-то с Басиловым. Повод — мое письмо к ней и ее подозрения в моем «предательстве». Я мог бы не придти на совещание, но Логинова специально предупредила меня, чтобы я был (по линии месткома). На душе погано. В.Э. старается не встречаться со мною глазами. Не знаю, что было задумано З.Н., но получилось вот что. С глупой и грубой критикой пьесы выступил Темерин, и это разозлило З.Н. и, м.б., повернуло ее гнев в другую сторону. Отвечая ему на грани площадной брани, она вдруг говорит, что «критика бывает разная», вынимает мое письмо и читает отрывок из него как образец правильной критики. Я ошеломлен и все тоже. В.Э. бросает что-то писать и поддакивает ей. Я не могу собрать мыслей и отказываюсь выступить. В.Э. говорит хорошо и дважды обращается ко мне за подтверждением. Не могу отделаться от ощущения, что для него похвала мне со стороны З.Н. тоже была неожиданностью. Или — мне показалось, что перед собранием он избегал меня? Так или иначе, но меня, по предложению В.Э., избрали в какую-то комиссию по переделке и уточнению пьесы (это накануне премьеры!) — вместе с З.Н. и Боголюбовым. Не знаю, что мы сможем сделать, но что-то делать надо...
После того, как таким образом повернулось дело в ГосТИМе, я, набравшись нахальства, отправился в редакцию «Советского искусства» к Альтману. Но там я потерпел полное фиаско. Едва я начал говорить о ГосТИМе и Мейерхольде — надо сказать, что он был удивлен моим появлением в своем кабинете, — как он прервал меня и стал говорить о В.Э. так грубо, зло и глупо, что я не выдержал и, наговорив ему резкостей, ушел. Больше мне в сем доме не бывать...
Сколько у Мейерхольда врагов! Но — удивительное дело — больше всего его ненавидят те, кто меньше всего знают, т.е. они ненавидят свое представление о нем, а не его настоящего.
Слух о том, что на днях арестовано несколько десятков крупных чекистов и в том числе начальник охраны Сталина Волович65. Вообще-то, это неудивительно: арест Ягоды должен был потянуть за собой многих. Оказывается, Авербах — племянник Свердлова и его сестра, жена Ягоды тоже, стало быть. А один из сыновей Свердлова — видный работник НКВД66.
Звонок Берковского. Он предлагает мне написать рецензию в «За индустриализацию» о премьере «Большого дня» у вахтанговцев, причем намекает, что я могу писать, что хочу. Вероятно, он назвал в редакции мою кандидатуру именно потому, что знает мое постоянное отношение к Киршону. Что бы я дал год назад за возможность написать «как хочу» о Киршоне! Но в этой ситуации это почему-то противно. Я терпеть не мог Киршона, но принимать участие в травле его с «гарантией безопасности» не хочется. Впрочем, я согласился посмотреть премьеру и «подумать». Премьера — сегодня. Возьму с собой Машу <...>
14 апреля
К.Е.Ворошилов, В.М.Молотов, И.В.Сталин и Н.И.Ежов на канале Москва — Волга. Яхрома. 22 апреля 1937 года. РГАКФД
Вчера был на премьере пьесы Киршона «Большой день» в Театре им. Вахтангова.
Киршон, сидевший в ложе дирекции и смотревший больше в зал, чем на сцену, может быть доволен — внешний успех как будто есть. П.В.Вильямс придумал много зрительных эффектов. Когда холм с деревьями вдруг превращается в подземный ангар и прямо из-под земли на публику летит, жужжа пропеллером, самолет, в зале вспыхивает овация. И еще несколько раз были аплодисменты посреди действия в соответственных сильно-патриотических местах. Щукин, несмотря на ничтожность роли, играет, как всегда, приятно и крепко. И остальные исполнители тоже. Театр сделал все, чтобы спрятать примитивность драматургии, ее грубую антихудожественную демагогичность, как это обычно делали все театры и с прочими пьесами Киршона. Был обычный, хотя и не бог весть какой, премьерный успех: тема как будто «нужная», и из этого в прежние времена такой мастер рекламы, как Киршон, создал бы невиданный триумф. Посмотрим, удастся ли это ему теперь?
Многие влиятельные критики, на всякий случай, не пришли, чтобы выждать и зарезервировать свое мнение. В антрактах говорили о чем угодно, но не о спектакле: о тяжелой болезни Ильфа, о вчерашней катастрофе на Курской дороге на пригородном поезде с человеческими жертвами и т.д. После спектакля я успел зайти на «Даму» и рассказать о премьере Всеволоду Эмильевичу.
Берковский бегал вокруг меня и уговаривал «раздолбать», но я решил, что писать не стану. Пусть пишут бывшие киршоновские апологеты и холуи.
В то время как на спектакле говорили о тяжелом состоянии Ильфа, он вчера умер в 10 часов вечера. ТБС. Это был очень талантливый человек и, по уверению близких друзей, именно ему принадлежала ведущая роль в авторском братстве: Ильф и Петров. Это большая потеря для нашей литературы <...>
Вечер провел с Плучеком. Лены не было дома, и мы хорошо и откровенно поговорили о многом. Он читал мне отрывки из своего дневника, который он раньше вел. Там есть и про меня. Странно читать о себе в чужом дневнике. Больше всего он удивляется моей книжной начитанности и завидует ей.
Когда я шел к нему и заворачивал с Поварской в Мерзляковский, встретил на углу у аптеки идущих втроем Бабеля, Третьякова и Беспалова. Очевидно, они шли из Дома Литератора, где уже стоит гроб с Ильфом.
17 апреля
В сегодняшнем номере газеты «Кино», наконец, моя рецензия на фильм «Днепр в огне» (Эраст называет его «Днепр в говне», что, конечно, соответствует действительности). Рецензия названа (не мною) «Власть штампа» и почему-то подписана не моей фамилией, а моим старым репортерским псевдонимом «А.Константинов», под которым я много раз печатался в «Советском искусстве». Это, несомненно, сделал сам Альтман, не желающий, чтобы моя фамилия была напечатана в газете, подписанной им как редактором. Мелкая душонка!