«Ну, тогда неудивительно, что вы бросили писать стихи... — шутит В.Э., но сразу лукаво замечает: — А, может, не бросили?..» И треплет меня за волосы: его частый жест.
Пленум ЦК еще продолжается.
Я задаю прямой вопрос о «Борисе Годунове». В.Э. отвечает уклончиво. Что-то вроде «Посмотрим...» Возможно, он сам еще не решил ничего.
Как будто подтверждается слух об аресте Бухарина и Рыкова.
Как я и думал, З.Н. очень расстроена вчерашней рецензией на «Каменного гостя». Об авторе рецензии В.Э. говорит: «Какая-то сволочь».
3 марта
Меня предупредили, чтобы я был осторожнее с формулировками в своих лекциях в Училище, что кто-то готовит на меня письменный донос, который пойдет в газету. Не сомневаюсь, что Альтман с удовольствием напечатает любую пакость, ибо удар по мне одновременно будет нападением на Мейерхольда. А при высоком уровне политической демагогии это может заставить В.Э. отмежеваться от меня. Я смотрю на это трезво и понимаю, что сам В.Э. не в таком сейчас положении, чтобы защищать меня в случае чего. Пастернаку боком выходят похвалы Бухарина. Дружеские отношения Мейерхольда с Бухариным менее известны, но могут всплыть, и тогда польется... Вот почему я уже вторую неделю откладываю свою лекцию в Училище о «Театральном Октябре»: в ее теме все сложно и спорно и поймать меня тут будет просто. К.И.Гольцева ничего этого не понимает и торопит меня.
Я могу многим пожертвовать, но менее всего хотелось бы жертвовать отношениями с В.Э. Возможно, что это самое дорогое, что у меня есть в жизни сейчас.
Как надоели мне все эти Кудлаи, Темерины, Михайловы, Логиновы, Рицнеры — эта мразь, играющая в театре роль «общественности», ибо никакие другие роли все они играть неспособны. Михайлов — чистейший дегенерат, Кудлай37 — тупой подлец, Темерин — хитрый интриган и т.д.
Днем заходил к Лёве и застал у него Всеволода Лободу38, молодого поэта, сына старого партийца, сосланного за «троцкизм» <...>
Настроение сквернейшее...
4 марта
Вчера долго гулял с Х., а потом зашли к нему в его комнатку, заваленную старыми газетами и книгами, среди которых попадаются редкие и любопытные.
Еще о недавнем процессе.
Все дни в суде настроение мрачно-подавленное. Это был не суд, а трагический спектакль. Подсудимые старели на глазах, а Сокольников за дни суда заметно поседел. Главным героем спектакля был Радек. Когда в конце подсудимых уводили, он обернулся, и лицо у него было такое, что кто-то сказал: «Это дьявол, а не человек». И улыбка у него была демоническая. Вышинский говорил свою речь грубо и иногда повышал голос почти до крика. Радек слушал его без обычной улыбки. Когда Вышинский напомнил, что Радек в августе напечатал статью, в которой требовал расстрела Каменева и Зиновьева, Радек вдруг густо покраснел, а потом взял себя в руки и неловко усмехнулся. Другие слушали по-разному. Пятаков большую часть речи сидел, закрыв лицо руками. Некоторые плакали (Строилов 39 и др.). Вышинский как оратор слабее Крыленко: тот действительно говорил, а Вышинский всю речь читал по написанному. Муралов держался с достоинством. Сокольников казался спокойным, но это было спокойствие полумертвеца. Во время своего последнего слова Пятаков казался совсем обессиленным. Радек говорил 40 минут, взволнованно и быстро. Иногда его трудно было понять из-за неправильной русской речи и сильного польского акцента. Все это время Вышинский и Ульрих не сводили с него глаз, как бы гипнотизировали, словно опасаясь с его стороны чего-то непредвиденного. Он намекнул на существование еще одного «параллельного центра», тайну которого якобы унес с собой расстрелянный Дрейцер. Но ведь тогда Дрейцер клялся, что признался во всем. Эта речь Радека звучала, как формула после отрывка сенсационного романа: «Продолжение в следующем номере». Уж не за это ли Радек был пощажен? А, м.б., он нужен для нового следствия с новыми действующими лицами? Ульрих читал приговор под утро, почти в 4 часа. Он читал его очень медленно, минут 15, доведя нервы присутствующих до крайнего напряжения. Перед объявлением наказания Радеку и Сокольникову он сделал паузу. В зале послышались возгласы изумления. Подсудимые сидели неподвижно, только Радек с улыбкой кивнул тоже пощаженному Сокольникову. Пятаков перед расстрелом просил свидания с женой40, но ему ответили, что она тоже арестована и не желает его видеть. Он заплакал.
Арестованы: сестра Троцкого и вдова Каменева О.Д.Каменева и в Красноярске сын Троцкого Сергей, в свое время отказавшийся уехать с отцом за границу. Он инженер, работал на машиностроительном заводе. Арестован племянник Зиновьева Закс. Арестованы известный Буду Мдивани41 и Угланов.
Троцкий устроил пресс-конференцию, на которой присутствовала его заплаканная жена. Он заявил, что Д<жугашвили> является косвенным виновником смерти его двух дочерей и что он хочет теперь пытками и угрозами заставить его сына Сергея дать против него лживые показания.
10 марта
Днем диктовал статью в редакции газеты «Кино». Оказалось, что написал почти 30 страниц — размер явно не газетный.
Снова звонила Гольцева насчет моей лекции. Я опять оттянул на неделю. Надо поговорить откровенно с В.Э. и спросить его совета.
Вечером встретил на улице Гарина. Зашли в пивную на углу проезда МХТа. Эраст быстро захмелел. Есть слух, что законсервирована картина С.Эйзенштейна «Бежин луг».
Расставшись с Э.П., иду в Клуб писателей на вечер Т.Табидзе. На нем присутствуют Р.Альберти и М.Т.Леон42. Она очень красива. Читал свои переводы Б.Л.Пастернак. В конце Табидзе читал по-грузински стихи, посвященные Сталину. Был с М.Я.Шнейдером.
11 марта
На репетиции 5-го акта «Наташи».
В.Э. замечательно величественно показал эпизод старика, говорящего на собрании о партии. Роль — нуль. Он все выдумывает на чистом месте. То же и с ролью трактористки, которую репетирует Женя Богорская. В.Э. находит забавные и трогательные детали — как она притягивает старика за шарф, как взволнованно ищет по карманам газету, ее монолог с хождением по комнате... Все это снимает риторику, ходульность. И все детали не мелкие, а выразительные, крупные. Это и есть — мастерство!
В перерыве я рассказываю В.Э. о «Бежином луге». Он про это еще не слышал и узнает от меня первого. Очень взволновался. Несколько раз складывает и раскладывает газету и дважды повторяет: «Что делать, а? Ну, что же делать?..» Вот сейчас записываю, а у меня звучит в ушах его интонация... Рассказывает, что на днях арестован Ю.Славинский, бывший многолетний председатель Рабиса, последнее время директор Всекохудожника. Известно, что он был близким другом Томского, и этого уже вполне достаточно для объяснения причины ареста. Так, не стесняясь, и говорят.
Вся Москва обсуждает таинственную историю со вскрытием гроба Николая Рубинштейна (брата Антона Рубинштейна, пианиста и композитора). Сейчас ликвидируется старинное Даниловское кладбище. Когда был вскрыт гроб, в котором похоронено тело Н.Рубинштейна (вернее, два гроба: дубовый и свинцовый), то вместо скелета нашли хорошо сохранившийся труп в совершенно целой одежде, с розами на груди, которые чуть не пахли. Известно, что тело не вскрывалось и не бальзамировалось.
Ученые ломают головы над загадкой, а старухи твердят, что это не к добру и в 1937-м году обязательно что-нибудь случится. Но что может быть нам страшно, кроме войны?
Сегодня в «Советском искусстве» гнусная статья Евг. Вейсмана «Карлик и солнце», где художник П.Митурич, друг В.Хлебникова, шельмуется за то, что он где-то написал, что он учился эстетике у Хлебникова и А.Эйнштейна. Подразумевается, да и почти прямо говорится, что, мол, — почему не у Сталина?
12 марта
Днем был у Шнейдеров <...> Когда я сидел у них, пришла жена С.М.Эйзенштейна (не знаю точно: м.б., бывшая жена43). Увы, все дурные слухи про «Бежин луг» верны.
Фильм законсервирован решением ЦК за политическую ошибочность и антихудожественность... Да, да, — я раз пять переспросил Аташеву — это так: такова формулировка решения. Она считает, что все это интриги Шумяцкого, старого недруга Сергея Михайловича. Она была взвинчена, нервна, острила с плохо скрытым отчаянием и часто проговаривалась крепким словцом, а-ля Эраст... Шумяцкий, играющий в кино роль диктатора44, будто бы повез в ЦК несмонтированные куски и показал их там в неверной последовательности в отсутствие режиссера. Результат — это беспримерное решение. А до конца работы над фильмом оставалось всего 15 съемочных дней. Еще Аташева (Шнейдеры зовут ее Перой) рассказала, что после этого Шумяцкий предложил Эйзенштейну отпуск на три месяца для отдыха, а С.М. ему ответил по телефону: «Вам не удастся сделать из меня Шостаковича!..» А почему, собственно, «не удастся»? Сделают при желании не только Шостаковича, но и кого угодно: Вельзевула или черта собачьего. Разве у нас мало примеров. Но все кажется: с другими можно, а со мной нельзя... Сергей Михайлович собирается к кому-то апеллировать, что-то доказывать. Это наивно, если есть решение ЦК <...>
13 марта
Днем в театре на репетиции «Наташи». Когда я рассказываю В.Э. подробности о запрещении «Бежина луга» за «антихудожественность», он говорит: «Ну, вот, я теперь знаю — меня снимут за режиссерскую безграмотность».
«Правда» от 21 февраля 1937 года. Подпись под фотографией: «Товарищи Молотов, Каганович, Гамарник, Полонский, Ворошилов, Якир, Микоян и Сталин у гроба Г.К.Орджоникидзе. В почетном карауле стоит тов. Лобов. Фото М.Калашникова»
Он охрип после простуды и требует, чтобы на столик положили звонок, в который он будет звонить, когда захочет прервать репетицию и сделать замечание.
В сцене с Богорской все сначала не ладится. Куда-то исчезли Апанова45 и Л.В., участвующие в массовке. В.Э. сердится и, забыв про хрипоту, начинает громко говорить о падающей «этике актера»… Но постепенно репетиция разгорается. Несколько раз В.Э. поворачивается ко мне, сидящему сбоку и на один ряд сзади, и тихо говорит: «Трудная сцена! Ох, трудная...» Еще бы! Никакого действия: одна риторика, и притом банальная.
Но все скрашивают изумительные мейерхольдовские показы.
После показа В.Э. идет на свое место, всегда сутулясь и опустив голову, гораздо медленнее, чем шел на сцену. На показ он обычно почти бежит.
В.Э. показывает, как все набрасываются на трактористку, вырывая у нее газету. Сцена становится остро-динамической (на пустом месте!). Недоволен отсутствием энергии у Виноградовой и Апановой. Стремясь расшевелить актрис, лезет сам сзади всех через плечи и головы и, перевалившись через Богорскую, падает животом на стол. Общий хохот. Аплодисменты.
«Я, конечно, сейчас утрирую, но так надо...» (Подойдя ко мне): «Вот, нужно смять прическу актрисе, только тогда она поверит в искусство...»
«Сцена — это математика, но и математика требует темперамента. Все великие люди — люди с темпераментом: Ленин, Павлов... (через паузку): Сталин... Темперамент, но и расчет. Без расчета пропадешь, но и без темперамента никуда не денешься...» (это мимоходно, ставя монолог Богорской).
В.Э. темпераментно показывает. Про колокольчик он уже забыл, конечно.
По ходу действия трактористке аплодируют.
«Аплодисменты вам — это ваш восторг внутренний. Пока вам хлопают, замрите напряженно. Не играйте глупую застенчивость — это мелко здесь...»
«На первый спектакль мы посадим в зал клакеров, чтобы они заразили всех. Так я делал в “Последнем решительном”...» В.Э. снова подходит ко мне: «Здесь каждая мелочь важна, правда?..» Потом спрашивает, видел ли я начало сцены. «Нет? Не уходите, посмотрите, я после перерыва все прогоню...»
В зал входят М.Т.Леон и Р.Альберти. Их все приветствуют дружно и пылко. В.Э. говорит с ними по-французски. Как он красив в такие патетические моменты. Забыт звоночек и не слышно хрипов в голосе.
Нет, не замечаю, чтобы он ко мне изменился. Ни капризы З.Н., ни моя просьба об отставке, ни наветы разной сволочи, — ничто на него пока не влияет. Внимателен и ласков.
В перерыве, проводив испанцев, возвращаемся к невзгодам Эйзенштейна. После перерыва идет весь 5-й акт с самого начала... Он сидит рядом со мной и все комментирует.
Его интересует, нравится ли мне конвейер кумача. «Я решаю эту сцену как фреску-барельеф...» Понимаю, что ему надо спасать мизерный текст и говорю, что он бытовую деталь превратил в обрядовое действо. Это красиво, и на премьере этому могут аплодировать, но... Впрочем, об этом «но» я уже не говорю. Не хочется разочаровывать старика, делающего страшное усилие над собой, ставя эту ерунду. Но он, с его великолепной артистической способностью увлекаться, уже и сам верит, что это хорошо. Странно, что декларативная, мало-действенная пьеса оживила в его запаснике, казалось бы, навеки умершие приемы, которыми Мейерхольд ставил Метерлинка. В этом есть своя логика: те пьесы ведь тоже были бездейственны...
Мимоходом вдруг спрашивает, читаю ли я «Архитектурную газету»? В последнем номере есть интересные высказывания Баженова. Дарит мне американский журнал, где помещено фото из «Белого орла»: он и Качалов46.
15 марта
В театре прогон «Наташи» (кроме 3-го акта и двух последних картин 5-го). Кроме своих, присутствуют: Петров-Водкин, Сейфуллина с мужем Правдухиным 47, В.Я.Шебалин и почему-то Юзовский.
Я сижу с Юзовским. Он смотрит кисловато, и мне это обидно и горько, хотя и самому не нравится. Когда на сцене нет действующего Мейерхольда, все мертвеет и чуть ли не останавливается. В перерывах в один голос с Юзовским браним Киршона и Боярского. О спектакле не говорим: он, м.б., из такта, а я — чтобы не напрашиваться на критику. Юзовский самолюбив и несколько важен; м.б., он так держится из-за своего маленького роста.
Все идет очень вяло, серо, тускло, актерски бездарно.
Неужели В.Э. не видит, что он вкладывает свой бесценный труд в пустышку?