В районе Петровского парка В.Э. останавливает машину и предлагает мне пройтись с ним «по снежку» до табачного киоска: забыл папиросы. Я предлагаю сходить один, но и он вылезает из машины, и мы идем в темноту, где светится предположительно огонек киоска.
Когда мы отошли от машины, В.Э. начинает с того, что высказывает, как он мне доверяет, а потом рассказывает о поразительном проекте, связанном с судьбой ГосТИМа.
У него есть связи в военных кругах. Командующий Московским военным округом Белов даже бывает у него в доме: я один раз встретил его. Знаком он и с Тухачевским, который, как и он, из Пензы. Короче — ему стало известно, что вскоре Тухачевский заменит Ворошилова в должности наркомвоена. И тогда Тухачевский поможет ему сделать ГосТИМ вторым театром Красной Армии (экспериментальным). А это даст нам возможность уйти из-под власти Керженцева в военное ведомство, где В.Э. будет, при поддержке начальства, сравнительно независим. Это пока еще, конечно, строжайший секрет. Знают об этом только военные, он сам, З.Н., Зайчиков14 и теперь я. Все это должно осуществиться вскоре, когда Тухачевский вернется из Сочи, где он находится или куда собирается в отпуск — точно я уже не помню... Это, конечно, замечательный выход из положения, ибо сейчас все неприятности театра связаны с одиозным отношением Керженцева и Боярского, руководителей ВКИ.
Воспользовавшись его настроением, я делаю разведку насчет Вишневского, соврав, что будто бы я случайно встретился с ним в одном доме и тот очень о нем расспрашивал. В.Э. принял это вполне добродушно, хотя и спросил: «В каком доме?» Я сразу ответил, что у Фридриха Вольфа... Говорим еще о слухах, что ГосТИМ будет на год послан на Дальний Восток. «Что ж, Пушкина, Грибоедова и Лермонтова посылали на Кавказ, почему бы и мне не съездить на Дальний Восток, — говорит В.Э., чуть-чуть шутливо позируя. — Посмотрим, посмотрим...» Я понимаю, что он уже одержим идеей уйти из-под Керженцева.
Возвращаемся в машину, не купив папирос: все это было сделано, чтобы не разговаривать при шофере. <...>
17 января
Несмотря на все наши надежды и проекты, положение театра обостряется с каждым днем.
Сегодня В.Э. опоздал на репетицию «Вступления», так как после неоднократных вызовов Керженцева поехал
к нему. Произошло вновь нечто вроде ссоры. По рассказу В.Э., Керженцев с места в карьер, в вызывающей форме, задал ему вопрос: когда же ГосТИМ начнет ставить советские пьесы, намекнув многозначительно, что это интересует не столько его самого, а кое-кого повыше...
В.Э. говорит о «Наташе». Керженцев делает вид, что он ничего об этом не знает. В.Э. указывает, что пьеса своевременно была послана в ВКИ. «Очевидно, ваш аппарат плохо работает, если вас даже не информировали об этом...» Керженцев тупо повторяет, что правительству ничего об этом не известно. Тогда В.Э. вспылил: «Да, конечно, потому что вы так докладываете!..» После этого он встал и, не попрощавшись, уехал прямо на репетицию. Так что это был рассказ, так сказать, по горячим следам, мне первому... Я спрашиваю, не было ли приглашение Керженцева приехать в ВКИ шагом к примирению — когда К<ерженцев> был назначен в Комитет, Мейерхольд радовался: в 20-е годы они были друзьями и даже на ты, — но В.Э. машет рукой: «Что вы! Это же стена! Он сидит, как главначпупс из “Бани”. Это он меня из садистического бюрократизма вызывал. Чтобы в его аппарате знали, что к нему Мейерхольд явился. А то секретари уважать перестанут. Он вызывает, а я не еду...» И после паузы он добавляет: «И не надо было ездить!»
Вечером прихожу на «Даму», и В.Э. просит меня поехать с ним в Малый театр, где в этот вечер идет юбилейный спектакль Яблочкиной15. Едем. В.Э. еще берет Серебрянникову и уже освободившегося после
4-го акта Старковского. Я наскоро сочиняю приветствие. В.Э., рассеянно прочитав его, сует в карман. В Малом шел «Лес». Когда мы вышли на сцену и публика увидела В.Э., в зале раздалась овация Мейерхольду, явно демонстративная. Крики: «Слово! Слово!..» Но В.Э. выразительно показал на горло, будто болен, поцеловал Яблочкину и ушел.
Я ушел вслед за ним. Серебрянникова и Старковский остались.
18 января
Со вчерашнего дня подписи Бухарина нет под номером «Известий». Сегодня официально сообщается, что он снят с поста редактора.
Вечером на «Ревизоре» длинный разговор с В.Э. Вспоминая вчерашнюю овацию на юбилее Яблочкиной, он говорит с мрачным мальчишеством: «Каково-то там, в президиуме, чувствовал себя Боярский!..» (Боярский тоже «враг» и едва ли не больший, чем Керженцев. Это действительно мелко-карьеристская фигура, прозванная в Москве «провизором».)
После конца спектакля В.Э. выходит кланяться. В последнее время вызовы его стали бурнее и явно демонстративно сочувственные.
Н.И.Ежов. Февраль 1937 года. РГАКФД
Потом идем с Гариным в «Спорт» и сидим там до закрытия.
20 января
В газетах сообщение Прокуратуры СССР о деле «Параллельного центра». Суд начнется 23-го. Среди обвиняемых: Пятаков, Радек, Сокольников, Серебряков, Дробнис, Муралов16 и другие. <...>
В перерыве репетиции говорим об этом с В.Э. Он сегодня снова нервен. Рассказывает о Дробнисе, которого хорошо знает. Знает он и Сокольникова, и Радека, которого не любит. Я не раз встречал и слышал Радека и знал жену Дробниса, которая в конце 20-х годов работала в «Теакинопечати»17. <...>
23 января
Сегодня начался процесс «Параллельного центра». В зале присутствует Л.Фейхтвангер.
По слухам, Бухарин уже с начала января находился под домашним арестом. Он изменился и постарел. Иностранные корреспонденты видели его в последний раз на приеме прессы 3-го ноября. Игорь З. рассказывал, что как-то в конце декабря он встретил на улице Рыкова. Он тоже плохо выглядел, казался жалким, измученным и несчастным. Еще бы! Уже с полгода он и Бухарин живут под непрерывной пыткой страхом.
24 января
В «Правде» передовая «Подлейшие из подлых», о процессе.
Все газеты полны материалами процесса.
Несколько дней стоят страшные морозы. Дни ясные, солнечные, но от холода перехватывает дыхание. <...>
26 января
Радек на первом судебном заседании говорил о связях с Томским, Бухариным и Рыковым. Еще упоминались имена Угланова, Закс, Гладнева, Белобородова, Тивеля и др.
Фейхтвангер заявил, что он считает важным, кроме доказательств вины, также установление мотивов, по которым обвиняемые делают признания. Это бесспорно, и тут самое слабое место в процессе (как и в августовском).
Остается также неразгаданным — мотивы, по которым были совершаемы преступления. Чистая борьба за власть? Но, в отличие от Каменева, Зиновьева, Смирнова и Евдокимова — Пятаков, Сокольников, Радек и некоторые другие обвиняемые нового процесса занимали еще недавно крупные посты, выше которых им не занимать и при любом руководстве. Значит, причины были чисто политические, т.е. программные разногласия со Сталиным. Но в таком случае, почему они так легко во всем признаются и ведут себя как пойманные за руку мелкие воришки? Ведь это же старые политики, видавшие виды. Так уж сразу в камерах Лубянки все раскаялись, т.е. поняли свою неправоту? Это остается непонятным. Ведь им судьба их ясна. Перед глазами пример героев августовского процесса. Пощады ждать не приходится. А если уж надо умирать, то ради чего каяться и унижаться? Откуда эти смирение и покорность? Столько лет борьбы и ненависти, и вдруг все всё поняли и раскаялись. Это остается загадочным.
По словам Х., Троцкий заявил, что в процессе участвуют только «капитулянты», а тех, кто не покаялся во время следствия и «отрицает», на открытый суд не пустят. Может быть, в этом объяснение. Будто бы у него недавно в Париже были выкрадены матерьялы из его личного архива, и он опасается, что они могут быть фальсифицированы и использованы на процессе. Троцкий напечатал в «Нью-Йорк Таймс» статью, где отрицает связь с Радеком, Пятаковым и др. Х. сам не был на суде, но ему кое-что рассказывал его начальник, там побывавший. Радек держится с достоинством и хладнокровно, даже острит и вызывает в зале смех. Внимательно рассматривает сидящих в зале. Такое впечатление, что, того и гляди, поздоровается кивком головы. Еще более-менее достойно держится Пятаков. Сокольников вял и безучастен. Он производит впечатление совершенно разбитого человека. Говорит еле слышно. Есть слух, что он в этом процессе сыграл ту же роль, что в августовском Рейнгольд, а в процессе 35-го года Сафаров, т.е. первым стал оговаривать остальных. Радек даже вступает в пикировку с Вышинским. Шестов похож на провокатора. Муралов назвал его лжецом, когда тот уверял суд, что Муралов организовывал покушение на Орджоникидзе. Из показаний Дрейцера возникло имя старика Раковского. В кулуарах иностранцы рассказывали, что 72-летняя мать Радека, живущая в Польше, послала телеграмму матери Сталина с просьбой пощадить сына. Еще в показаниях мелькнуло имя Сосновского.
27 января
Все утро в Ленинской библиотеке. Читал там 3-й том мемуаров А.Белого «Между двух революций», которые невозможно купить.
Вечером работаю дома и для отдыха читаю неглупую и тонкую (хотя и двусмысленную) книжку Я.Рыкачева. О нем поговаривали, что он недавно арестован, но «Литературная газета» еще не назвала его «врагом народа» и, м.б., это ошибка. Вишневский в «Литературной газете» уверяет, что Радек сознательно «сорвал» в 1923 году революцию в Германии. Это, по-моему, большой перебор. Недавний эмигрант Д.Мирский18 тоже клянет подсудимых. Вероятно, будучи на виду, невозможно отказаться от подобных публичных заявлений.
Да, днем еще я зашел в ВКИ на открытие Всесоюзного совещания по репертуару. Прослушал бледный, чиновничий и одновременно напыщенный доклад Керженцева и ушел...
Еще о процессе. Объявлено, что заговорщики готовили покушения на Сталина, Молотова, Кагановича, Орджоникидзе, Ежова, Косиора, Постышева и Эйхе. Радек держится развязанно и уверенно. Сокольников — тускло. Он кажется холодным и высокомерным, насколько это возможно <...>
28 января
В газетах сообщается о присвоении Ежову звания Генерального комиссара госбезопасности. Фото Наппельбаума, заметно ретушированное: просто герой-любовник. Алкснис и Орлов назначены заместителями наркомобороны. В «Правде» кровожадные стихи Владимира Луговского «К стенке подлецов!» — о процессе. И еще на 6-й странице внизу скромно-лаконичное, но сенсационное сообщение под заголовком «Хроника»: «ЦИК СССР постановил Генерального комиссара госбезопасности т. Ягоду Г.Г. перевести в запас»...
Скорее всего, это еще одна ступень лестницы, которая ведет в лубянский подвал. <...>
30 января
В газетах — приговор. Расстрел всем, кроме Радека и Сокольникова. Напечатаны последние слова обвиняемых. Они все на редкость стандартны, пожалуй, за исключением речей Радека и Муралова.
Днем с колонной ГосТИМа на митинге на Красной площади19. Солнце и порядочный мороз. Утром было минус 20о, а среди дня не выше минус 15о. Речи с мавзолея говорили Хрущев, Шверник и Комаров.
Вчера после спектакля сидел с Борей Равенских20 в «Национале». Он все-таки славный малый, хотя феноменально малокультурен.
Много разговоров и слухов вокруг опалы Ягоды. Уже говорят об его аресте, хотя то, что он назван в заметке «т.», т.е. «товарищем», это опровергает. Мы научились расшифровывать все подобные нюансы. <…>
Сегодня было общемосковское собрание писателей. Я поздно узнал, а то пошел бы из любопытства. На нем всячески склонялось имя Радека, и не раз поминался Воронский, о котором поговаривают, что он арестован. Лев Никулин заявил, что Пильняк оказывал денежную поддержку Радеку, когда тот был в ссылке. Еще не добром поминался и Иван Катаев21, по слухам тоже арестованный.
Много читаю <...>
Прочитал любопытную и талантливую книжку Л.Добычина «Город Эн».
Сегодня во время бессонницы читал только что вышедший последний том огромного романа Пантелеймона Романова «Русь». По-моему, это очень плохо. Ученическое подражание Толстому, гораздо слабее, чем романы Фадеева даже. П.Романов из той многочисленной плеяды писателей, которые имели большой успех у своих современников, но которых очень скоро забудут. Таковы и пресловутый Пильняк, и Федин, и многие другие, которых лень припоминать. Да и Либединский таков. Сейчас, в середине тридцатых годов, П.Романов уже анахронизм. Наши новые «средние» писатели пишут лучше, например, Паустовский, Диковский и другие.
Летом 1927 года П.Романов тоже жил где-то под Каневом, и я его видел на Днепре, когда гонял на лодке. Лицо псаломщика с жиденькой бородкой. Он ходил купаться в полосатой пижаме. Однажды, еще раньше, я слышал, как он на концерте читал свои юмористические жанристские рассказы (которые все же лучше его «проблемных» или «эпохальных» произведений). Читал он на разные голоса, по-актерски, подражая Москвину.
Чтобы утешиться, взял давно любимого «Доминика» Фромантена22. Прелесть! Вот это будет жить и жить. Один из лучших французских романов всех времен.
31 января
<...> Звонок В.Э. Просит придти к нему домой.
Прихожу к 7 часам. З.Н. играет «Даму», и как всегда, без нее он проще и спокойнее.
Все последние дни В.Э. был в неважном настроении: задумчив и рассеян. Снова начал курить. Не курил с Нового года.
Нам нужно было поговорить о НИЛе и прочих делах, но вместо этого мы разговаривали о чем угодно почти три часа. Я спрашивал его о молодом Художественном театре, он отвечал — кратко, но интересно. В конце поговорили немножко и о НИЛе. Как ни странно, В.Э. более оптимистически смотрит на наши перспективы, чем я. Мы даже немного поспорили. Для меня наш тупик ясен и в нынешней ситуации непреодолим. Говорили и о политических злобах дня, так, как об этом говорят обычно: недоговаривая и понимая друг друга с полуслова...