Нужно отдать ему должное: Ельцин был в то время невероятно харизматичен. Ветер истории дул в его паруса, и этот ветер он вдыхал полной грудью. Ельцин рвал со всем своим прошлым, со всеми своими номенклатурными привычками и инстинктами, шёл в неизвестность, и это, конечно, требовало от него мужества и не могло не вызывать уважения.

Первый съезд народных депутатов проходил с 25 мая по 9 июня 1989 года. Но Ельцину не удалось блеснуть на нём яркой запоминающейся речью – на фоне действительно содержательных выступлений оппозиционеров он смотрелся довольно блёкло: депутаты от прибалтийских республик предложили, ни много ни мало, осудить пакт Молотова-Риббентропа (на основании которого СССР аннексировал Эстонию, Латвию и Литву в 1940 году), Сахаров предложил провести вполне антисоветскую конституционную реформу, а Попов говорил о нежизнеспособности социалистической экономики как таковой.

Съезд показал новых ярких людей, о существовании которых народ даже не подозревал: Собчак, Станкевич, Старовойтова, Рыжов, Щелканов, Пальм, Болдырев, Алкснис и другие. Стало ясно, что в стране есть много образованных, хорошо умеющих формулировать свои мысли, ярких и смелых людей.

Это был совершенно невероятный феномен: люди не верили своим глазам и ушам! Ещё совсем недавно, из года в год, десятилетие за десятилетием серые, блёклые, вялые, одинаковые люди неопределенного возраста бормотали что-то округлое, затёртое и навязшее в зубах со всех трибун и по всем (двум) каналам телевидения. А тут в течении буквально недели-двух на них обрушился фейерверк интеллекта, ораторского мастерства, ярких метафор, неожиданных аналогий, свежих мыслей…

Горбачёву всё-таки удавалось купировать самые радикальные предложения при помощи того, что Юрий Афанасьев назвал «агрессивно-послушным большинством», но сам факт противостояния стал очевиден, тем более что заседания съезда транслировались. И в этом противостоянии наиболее перспективным для Ельцина шагом была, конечно, поддержка оппозиционеров, благо люди ждали от него именно этого.

От такого союза Ельцина с уже ставшей очевидной оппозицией можно было ожидать больших бед для партийной власти и для самого Горбачёва. А союз этот становился всё неизбежнее, тем более что родная Ельцину партия всё больше и больше отвергала его, несмотря на все его ещё недавние попытки добиться внутрипартийной реабилитации.

При выборах в Верховный совет Горбачеву с помощью «агрессивно-послушного большинства» удалось провалить кандидатуру Ельцина. Но миф о Ельцине-борце уже работал на полную мощь: никому досель не известный за пределами своего избирательного округа омский депутат Алексей Иванович Казанник отказался от своего места в Верховном совете в пользу лично ему незнакомого Ельцина. Стало очевидным, что оппозиционные депутаты стали рассматривать Ельцина в качестве союзника в борьбе с властью партийной бюрократии.

В Верховном совете Ельцин, возглавив комитет по строительству и архитектуре, вошел в его президиум и, таким образом, вновь оказался под началом избранного председателем этого президиума Горбачёва – нового главы государства. Однако, разумеется, вовсе не архитектура теперь заботила его…

Он мог чувствовать себя победителем. Посудите сами: великий и ужасный ЦК КПСС, та самая Старая Площадь, от упоминания которой ещё совсем недавно дрожали даже генералы на Лубянке, отвергла его, отчего он должен был по всем канонам просто исчезнуть и стать изгоем, а он вдруг тут-как-тут: вновь избранный депутат, с таким же как у Горбачёва мандатом, уполномоченный жителями столицы представлять их в новом парламенте!

Уже на этом первом съезде оппозиционные депутаты создали собственное своё объединение, Межрегиональную депутатскую группу (МДГ) – первую в СССР легальную оппозицию коммунистам во властных структурах. Группа, образовавшаяся вокруг Сахарова, Афанасьева, Попова и других оппозиционеров, единством мнений не отличалась, да и не стремилась к нему, провозгласив главной своей задачей отмену шестой статьи конституции, то есть борьбу против монопольного политического положения КПСС.

К работе этой группы был привлечён и Борис Ельцин. Сейчас уже неважно, кто первым сделал шаг навстречу: Ельцин или члены МДГ. Ясно только, что интерес был обоюдным, и каждый видел свою пользу от этого союза. Ельцин хотел получить выход к активной части демократически настроенной интеллигенции и напитаться от неё новыми идеями и организационной поддержкой, поскольку сам своей организационной структуры (равно как и оригинальных идей) не имел.

Ведущие же члены МДГ хотели заполучить его в качестве лидера, обладавшего достаточным организационным опытом, поскольку главный аргумент против них состоял именно в том, что МДГ – дилетанты и совершенно не понимают масштабов задач управления страной. А в логике той поры, имея лидером бывшего секретаря ЦК и кандидата в члены Политбюро, можно было легко парировать этот довод и перевести полемику в плоскость прямой борьбы идей, в которой МДГ чувствовала себя намного увереннее, чем её противники из старой бюрократии.

Едва ли Ельцин молниеносно сделался либералом и демократом, однако роль оппозиционера – уже не внутри партии, а по отношению к самой партии – открывала для него невиданные раньше перспективы. Прежде всего – возможную теперь роль общесоюзного лидера оппозиции Горбачёву. Реальность, пусть и не сразу, постепенно догоняла мифологический образ.

Характерно, что при этом безусловным лидером МДГ Ельцин не стал. Отношение к нему интеллигентов-оппозиционеров было весьма настороженным. Что и понятно, учитывая партийную карьеру и культурную неразвитость Ельцина, который, в свою очередь, и сам с подозрением относился к радикальным идеям Сахарова и других. «Сахаров и Ельцин были совершенно несовместимыми людьми», – вспоминал Гавриил Попов. Немного утрируя, можно сказать, что один другого считал американским агентом, а тот его – партийным карьеристом. Впрочем, это не мешало им вместе выступать на митингах и клеймить власть коммунистов.

Обе стороны понимали, что нужны друг другу. Оппозиционеры видели в Ельцине ту бронебойную силу и то знание аппаратной кухни, которыми никто из них не мог похвастаться. А чуть позже, в 1991 году, тот же Попов выразился по поводу привлечения Ельцина ещё жёстче (и со свойственной ему демофобией): «Народу нужен барин. Он (народ) не собирался сам работать. Должен кто-то прийти и устроить ему другую жизнь вместо той, которая его перестала устраивать».

Ельцин мог стать таким барином, в отличие от интеллигентов. Их собственное же объяснение союза с членом ЦК КПСС строилось не только на ельцинском образе борца с бюрократией и её привилегиями, но и на его опыте хозяйствования и государственного управления, которого не было ни у кого из них.

Так Ельцин довольно неожиданно для себя вынужден был разделить с оппозицией непривычные ему ценности: частную собственность и рынок, либеральную демократию, права человека и свободу слова. Действительно ли он разделил их, или, подобно значительной части населения СССР, продолжал считать Сахарова американским шпионом – сказать сложно. В целом настолько полная перестройка сознания, настолько радикальная смена приоритетов (от марксистско-ленинских к либеральным) – дело, как минимум, долгое, занимающее больше времени, чем две недели съезда. Однако совершенно ясно, что этот процесс после вхождения в МДГ начался, и начался очень интенсивно.

Практически сразу после Съезда народных депутатов, Ельцин получил предложение написать мемуары. Предложение поступило от американского издательства, но, в конечном итоге, договор был заключён с английским литературным агентом Эндрю Нюрнбергом. Этого агента предложил ему тогда ещё молодой журналист Валентин Юмашев, который в этот момент снимал про Ельцина документальный фильм. А Юмашева с Ельциным, в свою очередь, познакомил его помощник по Госстрою Лев Суханов.

В конечном итоге Ельцин на этих мемуарах («Исповедь на заданную тему») заработал несколько миллионов долларов, часть из которых он получил в том же году и, таким образом, стал едва ли не первым в СССР легальным долларовым миллионером. Разумеется, в написании этих мемуаров (как потом и всех остальных) активную помощь оказывал Ельцину Валентин Юмашев. По утверждению последнего роялти от этих книг до сих пор остаются важной частью доходов ельцинской семьи.

Ельцин очень серьезно отнесся к проекту и почти всё лето активно писал эту книгу. Он переезжал из дома родителей одного своего зятя в Пермской области на дачу в Подмосковье другого и надиктовал более 20 магнитофонных кассет. После они с Юмашевым долго правили расшифровку и, в конечном итоге, уложились в сроки, установленные издателем.

Книга вышла в конце 1989 года на Западе и почти сразу – в издательстве ПИК в СССР. Характерно, что в начале проекта, то есть весной 1989 года, ни Ельцин, ни Юмашев не верили, что книгу можно будет издать в Москве. А в конце года это оказалась уже вполне реально. Есть ли более красноречивая иллюстрация скорости тех изменений, которые происходили в стране?

Можно сколько угодно повторять мантры о преимуществах рыночной экономики, но когда в кармане появляется первая пачка стодолларовых купюр, и появляется возможность самому, вполне легально, купить всё, что душе угодно, обеспечить свою жену и детей и никак не зависеть от благосклонности начальников и клерков в каком-нибудь спецраспределителе, то становишься сторонником рынка совершенно естественно и незаметно для себя. Причём становишься необратимо и очень быстро начинаешь удивляться самому себе: как можно было всю жизнь считать естественным и логичным настолько искусственное и противоречащее людской природе явление, как социалистическая экономика планового распределения и ценообразования?

Поэтому, изучая трансформацию Ельцина «из Савла в Павла» мы считаем, что этот эпизод сыграл очень важную роль в метаморфозе партийного бюрократа в человека, который в конечном итоге помог создать в России рыночную экономику и институт частной собственности. Попросту говоря, если бы Горбачёв начал рекламировать «Пиццу Хат» лет на десять раньше, то, возможно, мы были бы избавлены от мучительного выбора им моделей реформирования, который затянулся на три года и, ничем не закончившись, привел страну к экономической катастрофе…

После лета, проведенного в литературных упражнениях, в сентябре 1989 года Ельцин отправился в своё знаменитое турне по 11 городам Соединённых Штатов Америки. Приглашение от нескольких американских университетов и фондов организовал известный тогда российский бизнесмен Геннадий Алференко. Небывалая до сих пор легальная оппозиция в СССР не могла не заинтересовать американцев, уже повально болевших горби-манией, а фигура её колоритного потенциального лидера – и подавно.

Это приглашение, по-видимому, окончательно убедило Ельцина в правильности выбранного им пути. Больше того, похоже, он воспринял его как полу-официальное, а самого себя – как политически значимую фигуру не только внутри советской оппозиции, но и на международном уровне. Так, он интересовался у американского посла, состоится ли в Нью-Йорке, куда он направлялся, официальная встреча с президентом США (и весьма удивился, что Белый дом находится не там, а в Вашингтоне).

Встреча Ельцина в Америке, хотя и не могла быть официальной, была всё же впечатляющей. Он встречался с политиками и бизнесменами, выступал в университетах и по телевидению, график его был весьма плотным.

Ельцину платили за выступления очень большие гонорары – около 100 тысяч долларов за одно выступление. Важно отметить, что значительную часть этих гонораров он потратил на приобретение одноразовых шприцов для помощи больным СПИДом в России. Однако и оставшегося хватило, чтобы вкусить все прелести общества потребления, поскольку график его турне включал и магазины, и рестораны.

Ельцин не первый раз был за границей. В прежние времена он ездил в составе партийно-правительственных делегаций в Германию и Францию. Но важно понимать регламент визитов советских делегаций в капиталистические страны в застойные годы: куцые командировочные, которых едва хватало, чтобы купить какие-нибудь пустяшные сувениры, питание всухомятку в гостиничном номере захваченными из дома продуктами, постоянное присутствие в составе делегации представителя «органов», взаимная слежка членов группы друг за другом и тому подобное.

Но теперь он впервые оказался на Западе один, бесконтрольно, с достаточным количеством денег, чтобы не считать мелочь и не питаться одними бутербродами. Американское потребительское изобилие поразило его, как неизбежно поражало тогда любого советского человека. Некоторые биографы пишут даже, что именно это изобилие и убедило его в преимуществах рынка перед плановой советской экономикой, всё больше сползавшей во всеобщий дефицит.

К тому времени Ельцин оброс уже небольшой свитой, которая в его американском турне состояла из по меньшей мере трёх человек: к уже упомянутым Алференко и Суханову присоединился пресс-секретарь (!) Ельцина Павел Вощанов. Последний оставил интересные, хотя и довольно спорные, мемуары с характерным названием «Ельцин как наваждение».

Американский визит Ельцина в этих мемуарах описан во всех подробностях. Кроме описаний раблезианского пьянства, которое не прекращалась всё время турне и включало в себя знаменитый эпизод «Ельцин публично писает на колесо самолета», они содержат очень важный для нас момент, когда Ельцин после очередного шоппинга отвел Вощанова в сторонку и тихо сказал ему: «Ты вот всё это про обновленный социализм убери из моих выступлений…». А на вопрос: «Почему?» неожиданно трезво и грустно ответил: «Не поймут».

Окруженный всеобщим вниманием, Ельцин окончательно убедился в том, что его выбор правильный, и он уже стал значимой фигурой. Ельцин, скорее всего, прекрасно понимал, чего ждут от него американцы, и азартно разыгрывал из себя разгульного и неотёсанного «русского медведя». Интуиция его не подвела: этот его имидж был встречен на ура, и его выступления неизменно сопровождались полным аншлагом.