Это новое понимание себя проявилось и во время визита в Вашингтон, где он должен был встретиться с советником по национальной безопасности генералом Брентоном Скоукрофтом. Встречавшей его Кондолизе Райс Ельцин заявил, что не тронется с места, пока ему не гарантируют встречу с президентом Бушем, и дал понять, что генерал – уже не его уровень. Только после угрозы вовсе отменить встречу, он сдался.

Впрочем, по всей видимости, Бушу доложили о желаниях строптивого визитёра и он, заинтересовавшись этим новым американским развлечением под названием «русский медведь Ельцин», сам решил поговорить с ним, заглянув на полчаса к Скоукрофту аккурат в тот момент, когда Ельцин был у генерала. А после этого советскому визитёру были организованы ещё и встреча с государственным секретарём, и выступление в совете по международным отношениям.

На встречах, в выступлениях и в интервью Ельцин, интуитивно понимая ожидания местной публики, заявлял раньше невозможные для него вещи: о кризисе СССР, о коммунизме как утопии, о нищете советского народа. Одно из интервью было озаглавлено примерной цитатой: «Ваши трущобы нам кажутся мечтой». Он даже высказал сочувствие борьбе эстонцев, латышей и литовцев за осуждение пакта Молотова-Риббентропа, а значит – их стремлению выйти из состава Союза.

На прямой вопрос «Считаете ли Вы себя коммунистом?» он довольно честно ответил так: «Ну… Я не знаю, что произойдёт после моего приезда из Америки».

Логично предположить, что ни коммунистом, ни либералом и рыночником Ельцин в тот момент не был: никаких оформленных идейных принципов у него уже не было вовсе, поскольку коммунистом в полной мере он быть уже перестал, но как демократ и рыночник ещё до конца не сформировался. Скорее всего, именно во время этого визита в нём и происходила огромная внутренняя работа: его раздирали противоречия между всем предыдущим жизненным опытом партийного бюрократа, с одной стороны, и видимым и осязаемым примером другого мира, который был очевидно богаче, эффективнее и естественнее вымученной советской системы, с другой. На эту же чашу весов нужно положить его крестьянские, кулацкие корни, репрессированного отца и яркие воспоминания о голодном детстве и нищей юности.

По привычке свои сомнения он «топил в вине». Поэтому американский вояж запомнился ещё и колоссальным количеством алкоголя (по большей части виски «Джек Дениелс») которое Ельцин выпивал ежедневно и еженощно.

В глазах американцев это добавляло ему экзотики («Пьяный медведь обнимает капитализм»), но был и скандал. Выступление Ельцина в университете Джона Хопкинса в Балтиморе, снятое телевизионщиками, с очевидностью демонстрировало, что выступавший был пьян. Сам Ельцин позже объяснял своё состояние усталостью и действием снотворного, но кадры и информация разошлись широко. В итальянской газете «Репубблика» вышла статья о пьяной лекции. В Москве перевод этой статьи был опубликован в «Правде».

Сила мифа о вожде оппозиции и борце за демократию и народное счастье проявилась в этой истории самым ярким образом. Немедленно после выхода статьи в Москве начались многочисленные митинги и пикеты в защиту Ельцина от клеветы в официальной партийной газете, а в редакцию «Правды» посыпались обвиняющие письма. И это привело к ранее невообразимому – «Правда» извинилась перед Ельциным, а главный редактор её вынужден был покинуть свой пост.

Пока Ельцин всё больше превращался в лицо оппозиции, приключения этого лица продолжились без перерыва и сразу после возвращения из Америки. В каждом из этих приключений всё более многочисленные его почитатели видели происки и покушения, организованные партийным руководством и КГБ.

21 сентября «Волга», в которой ехал Ельцин, столкнулась с «Жигулями». Разумеется, это сразу показалось крайне подозрительным и вызвало слухи о покушении.

Через неделю, 28 сентября, Ельцин упал с моста в Подмосковье. Как выяснилось позже, с этого моста нельзя было упасть без тяжёлых травм, Ельцин же отделался тем, что промок до нитки и в таком виде явился в отделение милиции, где был напоен чаем и уложен спать.

По всей видимости, в США у Ельцина начался ещё редкий в то время многодневный запой, из которого он не мог выйти и по приезде в Москву. Поэтому его за каким-то чёртом понесло на Николину Гору, где он, будучи мертвецки пьян, свалился с берега в речку. Во всяком случае именно такой является версия его бессменного с 1985 года охранника Александра Коржакова.

Версии же самого Ельцина менялись. Первое его объяснение было таким: на него было совершено покушение – неизвестные напали на него, натянули на голову мешок и бросили с моста на верную гибель, но сильный и храбрый Ельцин благополучно спасся. Кому могло понадобиться это покушение, было ясно – Горбачёву с Лигачёвым и КГБ.

Абсурдность этой версии заставила Ельцина изменить позицию. Выступая на митинге в октябре, он говорил уже о ложности самих слухов о падении с моста: «Специально в КГБ собрали совещание, чтобы дать указание распространять слухи, что Ельцин где-то напился, где-то с женщинами гулял. Они перешли уже все рамки, когда уже эта злость, видимо, затмила разум, затмила разумные действия. Их озлобленность не имеет границ, она уже перешла в явную травлю, чтобы скомпрометировать, дискредитировать депутата, который давно им, так сказать, как кость в горле, которая торчит у них, понимаешь, как гвоздь».

Но в упомянутых выше мемуарах Ельцин опять вернулся к версии о нападении неизвестных.

Как ни странно, все эти пьяные приключения вовсе не ослабляли популярности Ельцина, напротив, его слава, пусть и скандальная, росла.

А не расти она и не могла. Первый съезд народных депутатов стал, видимо, той точкой невозврата, за которой обрушение коммунистического колосса стало неизбежным. Параллельно с тем, как в Восточной Европе падали один за другим марионеточные братские режимы, менялось и советское общество. Настроения населения, особенно в условиях растущей бедности и дефицита едва ли не всех товаров, становились всё более радикальными, а партийная власть ничего не могла с этой радикализацией поделать, тем более что сама же провозгласила курс на демократизацию.

В городах всё чаще собирались по любому поводу массовые митинги, в прессе и на телевидении власть критиковали уже открыто, в республиках СССР национальные движения прямо провозглашали своей целью выход из него, а в некоторых начались и продолжались кровавые национальные столкновения.

Летом 1989 года начались шахтёрские забастовки – первые массовые (пролетарские!) забастовки в СССР. Начавшись с Кузбасса, они перекинулись на Донбасс, Казахстан и Молдавию. Требования бастующих, поначалу только экономические (о росте заработной платы, улучшении условий труда и решении проблемы товарного дефицита) направлялись не местным властям, а прямо в новый Верховный совет. И постепенно требования эти становились политическими, пока не дошли до прямо антисоветского градуса, в целом хорошо сочетавшегося с требованиями Межрегиональной депутатской группы.

У митингов и пикетов в городах, у обличительных статей и телепередач, даже у бастовавших шахтёров оформилось главное лицо, адресат и надежда – Борис Николаевич Ельцин. Один из шахтёрских вождей Михаил Кислюк вспоминал: «Чем он привлекал шахтёров? Ельцин тогда был популистом в хорошем смысле слова. Нам нравилось, что он выступал против бюрократии и коррупции. Нас впечатляла его простая манера общения… Ельцин начал бороться с Горбачёвым, в котором мы разочаровались. Мы тогда решили, что Ельцин и есть тот самый лидер, который искренне борется за перемены, рыночную экономику и всеобщую справедливость. Мы, конечно, были очень наивными».

И Ельцин оседлал эту волну. Оказалось, что на митингах он мог выступать гораздо более ярко и решительно, чем на пленумах и конференциях, превращаясь из номенклатурщика в публичного политика и митингового оратора. Видимо, именно это и была его стихия. Юрий Прокофьев, последний первый секретарь московского горкома КПСС, утверждал: «По своему характеру Ельцин не созидатель. Он действовать может только в накаленной обстановке. Словно черт какой-то внутри просыпается… Делает ходы быстро, интуитивно, точно. А когда всё спокойно — апатия, меланхолия».

В декабре в Москве прошёл второй съезд народных депутатов. Вечером после третьего дня работы съезда, после довольного нервного выступления, внезапно умер академик Сахаров. Ему было всего 68 лет. Похороны его превратились в массовый митинг, выступавшие на котором винили в смерти академика партийную элиту (а некоторые прямо утверждали, что Сахаров был убит). Главным действующим лицом этого митинга, как и всех последовавших, был Ельцин. После смерти Сахарова он стал, наконец, несомненным лидером Межрегиональной депутатской группы, да и всей оппозиции.

Процесс формирования Ельцина как лидера оппозиции завершился: из яйца вылупился птенец и полетел. С каждым взмахом его крыльев он становилась всё сильнее и сильнее, и скоро уже все люди увидели, что в небе кружит большая птица высокого полета…

Глава 5. Ельцин. Россия

После смерти Андрея Сахарова, к весне 1990 года, Борис Ельцин стал уже бесспорным лидером демократической оппозиции союзным властям. В этом качестве он отправился во Францию и там участвовал (вместе высланным в 1978 году из СССР философом и писателем Александром Зиновьевым) в программе «Апостроф» на французском TV.

Ельцин презентовал свои только что вышедшие мемуары «Исповедь на заданную тему» и отвечал на вопросы о положении дел в СССР и в оппозиционном движении. Он много критиковал Горбачёва и его желание стать президентом СССР, говорил о невозможности перестройки КПСС (хотя и выразил слабую надежду на будущий, XXVIII съезд), о необходимости демократии и рыночной экономики, о своём окончательном отказе от партийных привилегий (в виде машины «Волга»).

Примерно через час после начала разговора произошёл странный, но примечательный диалог. Ведущий задал прямой вопрос: «Хотите ли Вы, господин Ельцин, заменить Горбачёва и стать номером первым в Советском Союзе?». «Нет!», – уверенно ответил Ельцин, и явно ошарашенный ведущий изумленно спросил: «Почему?». В ответ Ельцин, хитро улыбаясь, с самым многозначительным видом, отчеканил: «Потому что будущее – за Россией».

Было заметно, что ведущий совершенно не понял этого заявления, смутился и поспешил сменить тему. Похоже было, что и другие участники передачи не поняли Ельцина. Это и неудивительно: в качестве самостоятельного политического феномена Россия тогда ещё не существовала, и в создании большинства людей (особенно за пределами СССР) Россия была общеупотребительным синонимом СССР.

Историческая Россия была уничтожена большевиками и уже давно являлась лишь полумифическим местом обитания персонажей русской классической литературы, а существовавшая в тот момент союзная республика c труднопроизносимым названием «РСФСР» была лишь административно-бюрократическим курьезом и оригинальной индивидуальностью и значимой ролью не выделялась.

С одной стороны, Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР) была одной из пятнадцати республик Союза и даже занимала в нём слегка привилегированное положение: со сталинских времён советский гимн начинался словами о республиках, которые «сплотила навеки великая Русь». Русская национальность была хорошим преимуществом при поступлении в учебные заведения и занятии карьерных должностей. В эфире государственных радио и телевидения постоянно звучали душераздирающие патриотические песни о любви к России, в большинстве своём добротного, северокорейского качества.

Но при этом никакой отдельной политической реальностью РСФСР не была. Если, например, Армения, Узбекистан или Эстония были вполне определёнными (национальными и даже в какой-то мере экзотическими) реальностями, то в России определённости не было. Столицей РСФСР была столица СССР, Россия была единственной республикой, не имевшей своей коммунистической партии, Россия, как и СССР, включала в себя собственные (далеко не русские и даже не славянские) национальные автономии второго и даже третьего федеративного уровня.

В целом, РСФСР представляла собой имперскую тень Союза и мало отличалась от него. В мае 1990 года (когда, собственно, уже было поздно) уходивший в отставку председатель президиума Верховного Совета РСФСР Виталий Воротников жаловался: «Часто Россию идентифицируют с СССР, и критика центра по привычке адресуется и Российской федерации».

Поэтому идея Межрегиональной депутатской группы (единственной более или менее оформленной оппозиции союзным властям), которую так загадочно озвучил Ельцин в Париже, с одной стороны, была весьма неожиданной, но с другой стороны – простой и даже банальной: превратить РСФСР в структуру организованного и властного противостояния союзному центру, подобно тем национальным союзным республикам, которые уже прямо заявляли о своём стремлении выйти из СССР.

Если вдуматься, то эта мысль лежала на поверхности: уж коль у России как у РСФСР (а другой субъектности у России тогда не существовало) нет никаких привилегий и преимуществ по сравнению с другими союзными республиками, а даже, напротив, есть определенные «поражения в правах», то, следовательно, нет и никаких дополнительных обязанностей и ограничений.

А значит, она легко может присоединиться к хору тех республик, которые настаивают на своей независимости и самостоятельности. Но в случае с РСФСР начинал играть свою роль эффект масштаба: СССР без РСФСР превратился бы в бессмысленного нежизнеспособного уродца, буквально повис бы в воздухе (где столица и органы управления?) и полностью потерял бы смысл.

То есть выйти из СССР, не разрушив его, РСФСР не могла: Союз как таковой строился на ней, а значит, всякие разговоры о государственном суверенитете РСФСР были фактически разговорами о роспуске СССР, хотя и без произнесения этих слов.

Это понимали и в Кремле, причём такая перспектива виделась там совершенно кощунственной. В марте 1990 года советский премьер Николай Иванович Рыжков говорил: «Если придут Ельцин и другие, они, конечно, устроят невероятное. Они уже сейчас объявили: мы введем торговлю на валюту. Пожалуйста, мы будем нефть Украине продавать, но плати валюту. То есть они действительно на Россию делают ставку и через Россию разрушат нашу страну».