Разумеется, такое поведение опального номенклатурщика шло вразрез с устоявшимися правилами и выглядело открытым вызовом генсеку и всему президиуму, хотя никаких формальных правил оно не нарушало. Можно было предположить, что речь Ельцина будет крайне радикальной и обличительной. Так оно, в целом, и случилось, но градус радикализма оказался не столь уж высок на фоне других выступлений и, тем более – на фоне сложившегося ельцинского образа бунтаря и борца.

Начал Ельцин с ответа на предшествовавшее его выступлению обвинение в раздаче интервью зарубежным журналистам, дав понять, что в советских изданиях на его высказывания наложен негласный запрет, который стал частью политической изоляции опального министра.

Далее следовала собственно речь. Видимо, Ельцин внимательно читал фальсификации своего выступления на октябрьском пленуме, и в новой речи постарался максимально близко подойти к ним, оставаясь, впрочем, в рамках партийного дискурса.

Он заявил, что Перестройка должна в первую очередь предполагать радикальную реконструкцию самой КПСС, уничтожение в ней всех отголосков застойных времён и полную её демократизацию. Он снова выступил против вождизма, указав на опасность нового «культа личности» (хотя прямо Горбачева он не назвал). Он протестовал против планов совместить партийные и советские руководящие должности, вспомнив, что такого не позволял себе даже Сталин. Он предложил установить в высшем партийном руководстве ограничение на занятие должностей по срокам и по возрасту, чтобы избежать новой геронтократии, а в случае ухода со своего поста генсека – полную замену старого Политбюро. Он сказал о важности альтернативных выборов на руководящие партийные посты. Он настаивал на необходимости резкого сокращения аппарата ЦК, на недопустимости ограничения критики сколь угодно высоких партийных чиновников, на важности открытости всей работы всех органов КПСС, включая даже (!) партийную кассу.

Разумеется, он не мог не обрушиться на привилегии элиты, предложив вовсе вывести из лексикона приставку «спец» (в смысле спец-распределителей, спец-охраны, спец-дач и так далее), чтобы не допустить более никаких «спец-коммунистов». Он призвал «накормить народ». Он даже заявил, что в Застое виновен был вовсе не только Брежнев, но всё Политбюро, «как коллективный орган», при том, что многие члены брежневского Политбюро, включая и самого Горбачёва, сидели у него за спиной в президиуме.

Разумеется, все эти требования выводились из «ленинских принципов» и должны были стать показателями преимуществ социалистического строя.

Речь Ельцина была достаточно радикальной, но лишь в рамках партийной дискуссии. Однако – не на фоне антикоммунистического дискурса за стенами Кремля и даже не на фоне некоторых выступлений на этой же партконференции, в которых, например, обсуждалась, ни много ни мало, идея двухпартийности.

А завершил Ельцин свою речь просьбой о своей политической реабилитации. (Заметим интересный выбор термина, отсылавший к жертвам сталинских репрессий). Звучало это так: «Вы знаете, что моё выступление на октябрьском Пленуме ЦК КПСС было признано «политически ошибочным». Но вопросы, поднятые там, на пленуме, неоднократно поднимались прессой, ставились коммунистами. В эти дни все эти вопросы практически звучали вот с этой трибуны и в докладе, и в выступлениях. Я считаю, что единственной моей ошибкой в выступлении было то, что я выступил не вовремя — перед 70-летием Октября. […] Я остро переживаю случившееся и прошу конференцию отменить решение пленума по этому вопросу. Если сочтёте возможным отменить, тем самым реабилитируете меня в глазах коммунистов. И это не только личное, это будет в духе перестройки, это будет демократично и, как мне кажется, поможет ей, добавив уверенности людям».

Реакция не речь Ельцина была довольно предсказуемой: немедленно последовала серия выступлений, снова разнёсших Ельцина в пух и прах. Особенно ярким было выступление Лигачёва с его разошедшимся на мемы «Борис, ты не прав!». Точку поставил Горбачёв, построив свою заключительную речь о Перестройке в форме полемики с Ельциным.

Не столько само выступление Ельцина, сколько последовавший за ним отказ в «политической реабилитации», разумеется, привел к ещё большему росту популярности Ельцина – бунтаря и жертвы. Ельцинский миф разрастался, он жил своей жизнью, которая всё ещё сильно отличалась от реального Ельцина, каким он был тогда.

Реальный же Ельцин не оставлял надежд на возвращение в элиту. 7 ноября 1988 года он отправил Горбачёву поздравительную телеграмму: «Уважаемый Михаил Сергеевич! Примите от меня поздравления с нашим Великим праздником – 71-ой годовщиной Октябрьской революции! Веря в победу перестройки, желаю Вам силами руководимой Вами партии и всего народа полного осуществления в нашей стране того, о чем думал и мечтал Ленин».

На выступлении 12 ноября в высшей комсомольской школе при ЦК ВЛКСМ в ответах на вопросы он приблизительно повторил своё выступление на конференции. Но при этом на вопрос об отношении к Горбачёву ответил: «Я никогда не был в оппозиции к Горбачеву. Мало того, я его, конечно, поддерживаю, его инициативу и начинания. Я скажу, что это лидер партии и единомышленник».

Там же Ельцин демонстрировал и свою коммунистическую убеждённость: «Что касается политических лидеров – выше идеала, чем Ленин, я себе не представляю». А объяснял свой новый образ смутьяна так: «Но ведь отказ от служения бюрократии, паразитирующей на идее, ни в коей мере не означает отказа от служения идее».

То есть, рассуждая о власти, воле и благе народа, Ельцин, по меньшей мере в своих публичных выступлениях, продолжал оставаться «верным ленинцем». При этом времени для его обращения в принципиального антикоммуниста оставалось совсем немного.

Как мы видим, вплоть до конца 1988 года Ельцин всё ещё хотел «реабилитации» в глазах партийной элиты. Похоже, что в тот момент он ещё не видел альтернативного пути для возвращения в большую политику. Но в новом 1989 году вся эта игра в «реабилитацию» быстро становилась совсем неактуальной – потому, что сама политика принципиально изменилась.

Конечно же, XIX партийная конференция запомнилась не только выступлением Ельцина и его критикой. Это было пусть и яркое, но далеко не самое важное событие. Конференция, разумеется, собралась не для того, чтобы в очередной раз вступить в полемику с Ельциным, а для обсуждения политических реформ в СССР и для определения роли КПСС в новой политической системе.

Сохраняв роль «руководящей и направляющей силы» (как записано было в шестой статье конституции) КПСС решила, что сама логика перестройки требует усилить роль советов народных депутатов всех уровней. И даже допустила возможность альтернативных выборов в эти советы. То есть, фактически, было решено установить в СССР «советскую власть», которая до этого существовала в нём лишь на словах. Трудно переоценить это решение. Забегая вперед, скажем, что горбачёвская попытка создания в СССР представительной демократии навсегда изменит страну и станет началом конца этого союза республик.

Уже в декабре 1988 года был принят ряд законов и была проведена реформа конституции 1977 года, и это создавало фактически новую политическую систему в СССР. Совершенная бюрократизация всех сторон жизни в эпоху Застоя (и торможение Перестройки от этого) и сведение политической жизни к кулуарным решения Политбюро должны были быть преодолены, по мысли Горбачёва, возвратом к «ленинским принципам» – к советской демократии, к власти советов (в действительности никогда не существовавшей иначе, как в названии государства).

Суть перемен состояла в том, что высшим органом государственной власти становился съезд альтернативно избранных народных депутатов, а в перерывах между съездами – ими выбранный Верховный совет. Главой этого Верховного Совета и планировал стать Горбачёв: к тому времени должность генерального секретаря ЦК КПСС уже не казалась безусловной гарантией того, что занимавший её человек будет являться фактическим главой государства.

В марте 1989 года прошли выборы народных депутатов. Ни руководство, ни население Советского Союза не видели такого никогда. Выборы проходили по сложной и малодемократичной системе, однако впервые были именно выборами. И, хотя треть депутатов избирались от разных общественных организаций, включая и КПСС (предоставившую себе большое преимущество, однако принципиально названную одной из (!) таких организаций), две трети народных депутатов выбирало население на прямых выборах по территориальным и национально-территориальным избирательным округам.

Выборы действительно оказались альтернативными – настолько, что, несмотря на все усилия партийных органов, народными депутатами стали антикоммунисты: Сахаров, Афанасьев, Попов и многие другие. Именно тогда народ впервые узнал имена таких людей как Собчак, Станкевич, Старовойтова, Ландсбергис, Рыжов…

Борис Ельцин тоже, разумеется, принял участие в этих выборах. Именно эти выборы наилучшим образом продемонстрировали, как именно работал, опережая реальность, мифологический образ Ельцина – как народного защитника и борца с привилегиями. Вероятнее всего, именно эти выборы помогли Ельцину максимально приблизиться к мифу о себе и перестать искать возможности для возобновления своей карьеры исключительно в рамках партийной иерархии.

Ельцин выдвинул свою кандидатуру сразу по нескольким территориальным округам (в частности, в Свердловске и в городе Березники Пермской области) и по национально-территориальному округу №1 – в Москве. Сделано это было потому, что сконструированная партийной бюрократией избирательная процедура предусматривала фильтры – так называемые «окружные избирательные собрания», которые собственно и решали, кого из выдвинутых кандидатов включать в избирательный бюллетень.

Состав этих собраний формировался, разумеется, по непрозрачным критериям местными партийными структурами, и потому был серьёзный риск того, что эти собрания будут управляться из партийных кабинетов. Однако в случае с Ельциным, партийная бюрократия явно переоценила своё влияние на них.

Интересно, что в Березники Ельцин, предполагая слежку за собой КГБ, добирался через Ленинград на каком-то военном самолете, как он сам написал «в обнимку с крылатой ракетой».

Но это было немыслимо: чтобы военные, не боясь КГБ, везли опального политика спецбортом вместе с военным грузом! Тут явно что-то не сходится… Скорее всего никакого давления со стороны КГБ попросту не было, или оно всё же было, но в режиме только наблюдения. А Ельцин, вероятно, сам себя накручивал и усматривал в своей тогдашней деятельности отсутствовавшие в реальности риск и опасность.

Не может быть никаких сомнений, что возможностей нейтрализовать Ельцина в ту пору у КГБ было больше, чем достаточно. Ещё буквально за несколько лет до этого КГБ мог легко выследить и арестовать любого диссидента. Этот аппарат слежки и подавления был и в описываемый период в полной исправности. Следовательно, вывод может быть только один: Горбачёв категорически запретил предпринимать что-либо серьёзное в отношении критиков режима вообще – и Ельцина в частности.

Прилетев в Березники прямо к началу окружного собрания, Ельцин был с триумфом внесен с бюллетень и тут же улетел обратно в Москву. Никакого влияния партийных органов на работу окружного собрания обнаружено не было. Аналогичным образом всё прошло и в родном для Ельцина Свердловске.

Окружное избирательное собрание по Национально-территориальному округу №1 (Москвы) проходило 21 февраля 1989 года, ни много ни мало, в Колонном зале Дома Союзов. Его участникам предстояло выбрать двух из десяти кандидатов для внесения их в избирательный бюллетень. Среди кандидатов были по меньшей мере три известных и авторитетных в Москве человека: сам Борис Ельцин, директор ЗИЛа Евгений Браков и летчик-космонавт Георгий Гречко.

Позже, в своих мемуарах, Ельцин писал, что на этом собрании ему задавали провокационные вопросы, инспирированные его врагами из бюрократического аппарата. Это были вопросы самого что ни на есть обывательского уровня: про квартиру дочери, про какие-то льготы в поликлинике и другие подобные. Разумеется, Ельцин гневно отвергал всякие подозрения в свой адрес и грозил небесными карами своим тайным недоброжелателям.

Это довольно странно: вопросы были из серии «мне одна женщина вчера в очереди рассказывала», и на инспирированную сверху кампанию явно не тянули. Тем более удивительно, что человек, который получил такую могучую волну народной любви именно благодаря пресловутому «сарафанному радио», выдумавшему его не произнесённую в реальности речь на пленуме, так болезненно реагировал на ситуацию, когда это «радио» обратилось против него.

Но, так или иначе, Ельцин (как и остальные кандидаты) с этими вопросами справился, и собрание перешло к голосованию. Было ясно, что выбор будет между Ельциным и Гречко, поскольку у Бракова сторонников в зале было более, чем достаточно. И тут Ельцину неожиданно повезло: Гречко отказался от участия в выборах и отдал свои голоса Ельцину. Шах и мат: Ельцина внесли в бюллетень для голосования!

Это событие вызвало необычайный энтузиазм в Москве и по всей стране. Ельцин тут же снялся с выборов в Березниках и Свердловске. Он это объяснил так: «Где бюрократы меня сняли с работы, там пусть народ меня и выберет!». Забыв, правда, что его никто не снимал: он сам просил об отставке. Причем, трижды: сначала в письме к Горбачеву, потом на заседании Политбюро, а потом уже – на пленуме ЦК.

В течение всей избирательной компании выступления Ельцина вызывали восторг, а выступления его противников – негодование. Ельцин мог говорить и делать всё, что ему было угодно, любые его слова и действия только увеличивали его и без того уже колоссальную популярность. Ельцин стал очевидным вождём столицы, отняв её у Горбачёва. Поэтому победил он своего противника Бракова весьма впечатляюще: Ельцин набрал около 90% голосов москвичей.

Именно теперь Ельцин окончательно понял, что отныне его политическая карьера зависит уже не от расположения Политбюро, а напрямую от народа. А в завоевании народного расположения у Ельцина было два грандиозных преимущества: во-первых, живущий своей собственной жизнью народный миф о нём, а во-вторых – свердловский и московский опыт «хождения в народ».