Боря, на правах руководителя группы, представил нас Ельцину. Тот выглядел дружелюбно, но большого интереса к нам не выказал. Пожав руки и сказав: “Очень приятно”, он опять полностью углубился в разговор с Немцовым. Говорили они громко, напоказ, Боря ржал как конь и сама беседа была ни о чем. Как здоровье, что Москва, куда ездил, с кем познакомился и т.д. Приехавшие с нами телевизионщики все это снимали и было ясно, что оба Бориса просто делают картинку для выпусков новостей.

Было похоже, что Ельцин, незадолго до нашей встречи, сделал себе новые зубы и еще не успел толком к ним привыкнуть. Поэтому он периодически их облизывал и чуть-чуть шамкал и шепелявил. Но это были мелочи. В целом он выглядел похудевшим, вполне вменяемым, но слегка заторможенным. От его былой реактивности не осталось и следа. Впрочем, возможно, что его прежняя быстрота реакции была только лишь эффектом телевизора: ведь вживую я общался с ним впервые.

Ельцин с нескрываемой гордостью сообщил, что он велел построить на территории резиденции крытый теннисный корт, и тут же предложил нам пойти и посмотреть на него. Было заметно, что для него было очень важно оставить у нас впечатление о себе, как о человеке, ведущем спортивный образ жизни и регулярно играющим в теннис. Мы подошли к большому ангару и вошли внутрь. Ельцин тут же взял ракетку и, поставив Немцова с другой стороны сетки, сделал ему две-три подачи. Немцов хорошо играл в теннис и поэтому легко их отбил. А Ельцин даже не пытался их взять. Просто брал новый мячик и снова подавал.

- Валя, а он что, реально каждый день играет в теннис? - спросил я стоявшего рядом со мной Юмашева.

- Нет, конечно. Так, выйдет на корт, подаст пару раз и все. Но регулярно надевает спортивную форму, подолгу ходит по корту с ракеткой, затем - сауна, потом долго сидит в раздевалке с полотенцем на шее… - откровенно ответил мне Валентин.

Это была вся та же история про Ельцина, который никак не хотел стареть. Ему было тяжело расстаться с тем своим образом жизни, который он считал единственно правильным: застолья с обильной выпивкой и красивыми тостами, много спорта, баня с вениками и холодной купелью, хорошая мужская компания, в которой и решаются все важные вопросы…

Это был его вызов самому времени, его война с неожиданно свалившейся на него старостью. Ведь она, действительно, пришла к нему довольно рано: ему в этот момент было всего шестьдесят шесть лет. Его буйный нрав, положенный на обе лопатки пятью инфарктами, кричал нам всем: я тут, я жив, я играю в теннис, я парюсь в бане, я все тот же, что и раньше, не списывайте меня со счетов, я еще вам всем покажу!

Погуляв по территории резиденции, мы всей толпой (включая три съемочные группы), завалились в небольшой коттедж, который, собственно и был, местом, где жил Ельцин. В этом доме не было специального зала для совещаний, поэтому мы расположились в небольшой столовой. Было тесно и жарко от ламп, которыми нас осветили телевизионщики.

Немцов представил нас президенту, описав каждого каким-то шутливым комментарием. Ельцин улыбался и повторял: “Очень приятно, рад познакомиться”. Затем каждый из нас сыграл свою заранее выученную роль. Ельцин тоже ответил в соответствии со сценарием и потом картинно, под камеры, подписал указ о том, что правительство должно в три месяца погасить все долги по зарплатам и пенсиям. После этого телевизионщики ушли и стало немножко посвободнее. Все это действо продлилось вряд ли больше, чем полчаса.

“Ну что? Давайте пообедаем?” - оглядев всех нас, с явным удовольствием спросил Ельцин. “Накрывайте!” - не глядя ни на кого конкретно громко сказал он. Тут же из какой-то боковой двери появились официанты и начали ставить на стол посуду и столовые приборы. Я с некоторым удивлением увидел перед собой водочную рюмку. Их поставили каждому из нас. Озадаченный, я посмотрел на Немцова. Он мне одними глазами дал понять, что все в порядке и волноваться не о чем.

Подали закуски. Ельцин громко и с нажимом сказал “Дайте водки”. Мы все напряглись. Я посмотрел на Наину Иосифовну. На ее лице был написан молчаливый протест. Принесли несколько бутылок водки. За столом сидело человек десять - двенадцать. Официанты разлили. Ельцин сидя поднял рюмку за наше здоровье. Выпили. Водка была самая обыкновенная, неразбавленная, полноценные 40 градусов. Закусили.

Потом выпили по второй. Немцов поднял тост за президента. Принесли горячее. Выпили по третьей. Потом еще. Пили за Россию, за Наину Иосифовну. За ельцинское гостеприимство… В общей сложности гости и Ельцин выпили примерно по шесть-семь рюмок. Я зачарованно смотрел как он их опрокидывает. В конце обеда в каждом из нас было по честных триста с лишним граммов белой.

Подали десерт. Под десерт Яров достал из бара большую бутылку какого-то дорогого коньяка. Пили коньяк. Вышли на улицу курить, размяться. Ельцин спросил у кого-то из охранников: “Баня готова?” Ему что-то ответили. Он посмотрев на Немцова, сказал: “Пойдем в баню!” И они вдвоем ушли париться.

Уходя, Немцов, по указанию Ельцина, захватил с собой яровский коньяк. За ними следом шел официант, который нес ящик пива. Когда они ушли, Яров подмигнул мне и достал еще одну бутылку коньяка. Мы все расслабились, расселились на веранде и стали ждать двух Борисов, тихонько его попивая. Пить спиртное никому особенно не хотелось и мы, (нас оставалось человек десять) так и не допили эту бутылку.

Парились они часа два. Разумеется, всю бутылку коньяка они опустошили. Конечно же, они запивали его пивом. Они парились и пили, парились и пили. Ельцин был неудержим. Это после пяти инфарктов и тяжелой операции на открытом сердце…

Когда они вернулись, Немцов был уже сильно навеселе. Ельцин стал еще более заторможенным, но при этом довольно улыбался. Его слегка шатало. Охранники то и дело подскакивали к нему, боясь, что он упадет. Но он всякий раз каким-то чудом успевал сохранить равновесие. По его лицу было видно, что ему очень хорошо. “Давайте рыбачить!” - сказал он охране и сел в кресло на берегу озера.

Тут же появились удочки и довольно скоро началась поклевка. Клевала в основном плотва. Поймав первые две-три рыбки, Ельцин обрадовался этому улову, потребовал сварить из них ухи, но потом притих и передал удочку охраннику. Вскоре он уснул. Прямо в кресле. Мы стояли вокруг него и смотрели как он спит. Было около шести вечера. Повисла тишина: все вдруг замолчали. Наступал теплый летний вечер. Было слышно как жужжат комары… Так прошло примерно полчаса.

Молчание прервал Юмашев, сказав: “Ну, все. Давайте собираться. Надо лететь обратно в Москву”. И мы все потянулись к автомобильной стоянке. “Рабочая встреча высокопоставленных правительственных чиновников с президентом России” (так окрестили ее журналисты) подошла к концу. Попрощавшись с Татьяной, Наиной Иосифовной и Яровым, мы сели в машины и уехали в аэропорт.

Всю дорогу обратно Немцов пытался убедить меня в том, что водка была разбавленной. Это было очень забавно: наблюдать как пьяный Борис пытается выгородить “дедушку”, к которому он испытывал безотчетную, почти сыновью любовь.

В принципе, Борис (как и Юмашев) рос без отца и поэтому по-человечески вполне объяснимо, что и он и Юмашев тянулись к Ельцину как к сильному и харизматичному мужчине, который был благосклонен к ним, и который годился им в отцы. В этом, видимо, сказывалась нехватка мужского участия в их детстве.

Но я не стал подыгрывать Борису и сказал, что я еще не сошел с ума и могу отличить разбавленную водку от обычной. Тогда он начал убеждать меня в том, что Ельцину наливали из другой бутылки. Конечно, - парировал, я. И коньяк и пиво - тоже разбавили… Прекрати, Боря. Я уже все понял.

Потом ко мне подсел Юмашев и стал расспрашивать о моих впечатлениях. Я сказал ему, что очень впечатлен, что Борис Николаевич в прекрасной форме и теперь я понимаю, что все слухи о его недееспособности - не более, чем клевета недоброжелателей. Для убедительности, я привел несколько ничего не значащих фраз Ельцина, брошенных им за обедом, которым я придал отсутствующий в реальности глубокий смысл.

Валентин посмотрел на меня недоверчиво. Он был явно недоволен моим очевидным лицемерием. Он, видимо, тоже приготовился к дискуссии о разбавленной - неразбавленной водке, а также можно ли считать сегодняшнего Ельцина напившимся в хлам алкоголиком или это скорее характеризуется как проявление бьющего через край здорового раблезианства.

Но, честно говоря, я вообще не склонен был разговаривать. Хотя бы потому, что я-то точно был поддатый. На свой счет я не обольщался. Конечно, не так сильно как Немцов (который вдобавок к водке за обедом трескал с Ельциным в бане еще коньяк и пиво), но все же достаточно, чтобы плохо соображать.

К тому же, то что я увидел - ошеломило меня. И прежде, чем быть готовым разговаривать на эту тему, я должен был внутри себя все отрефлексировать и самому себе объяснить то, что я увидел, в чем участвовал и как это называется. Было понятно, что это можно назвать как угодно, но никак не “рабочей встречей высокопоставленных правительственных чиновников с Президентом России”.

Мне стало ужасно тоскливо. Вся эта атмосфера, в которой “свита делает короля” мне стала понятна до мельчайших деталей. Мой энтузиазм, с которым я занимался своей работой, в одно мгновенье улетучился и я понял, что с этой работы надо уходить. Довести до логического завершения аукцион по “Связьинвесту” и уходить.”

Часть 6

Нужно заметить, что замена министра обороны с традиционного советского генерала Родионова, который (помимо прочего) руководил ещё и кровавым разгоном митинга в Тбилиси в 1989 году, на Сергеева, занимавшегося до этого только ракетами стратегического назначения, открыло возможность для дальнейшего сокращения расходов на сухопутные войска и обычные вооружения, на чём уже много лет настаивало правительство.

Черномырдин и Чубайс не преминули воспользоваться этим обстоятельством и при поддержке Юмашева положили на стол Ельцина указ о сокращении численности армии на полмиллиона человек. Теперь численность российской армии составила 1,2 миллиона военнослужащих. Пока во главе министерства обороны стояли генералы-выходцы из “обычных” войск, об этом не могло быть речи. При любом намёке на такого рода сокращение они устраивали Ельцину форменную истерику, и он отступал.

После войны в Чечне Ельцин опасался наступать на интересы своего армейского генералитета. Видимо, он не забыл глухую фронду солдат и офицеров взявшего Грозный Волгоградского корпуса и его командира – генерала Льва Рохлина. Тогда, как вы помните, дело дошло до того, что во избежание эксцессов Ельцин был вынужден в самый разгар войны (в начале февраля 1995 года) снять с фронта самое боеспособное соединение российской армии и отправить его обратно в Волгоград.

Но с новым министром обороны правительство быстрее нашло общий язык, и поэтому на этот раз какого-то организованного сопротивления сокращению армии генералитет не оказал. Ельцину на стол положили согласованный всеми проект указа, и он его подписал. Помимо прочего, это сокращение помогло Ельцину хоть чуть-чуть растопить лёд недоверия со стороны западных союзников и, следовательно, шансы на то, что когда-нибудь Россия будет интегрирована в НАТО, выросли.

Однако главным достоинством этого сокращения была, разумеется, огромная экономия бюджетных средств. А значит, дефицит бюджета становился меньше, следовательно меньше нужно было брать кредитов и реже включать печатный станок. В итоге инфляция снижалась, и поэтому появились стимулы к инвестициям и росту сбережений.

Результат не заставил себя ждать. Если в предыдущем, 1996, году инфляция достигла 22% по году, то по итогу 1997 года она оказалась примерно 11%. Это всё были результаты работы “правительства молодых реформаторов-2”.

Впрочем, эти результаты никак не сказались на репутации правительства. Усилиями “свободной” российской прессы оно все равно казалось народу антинародным и некомпетентным. Медиа, контролируемые Березовским и Гусинским, не хотели замечать очевидных успехов этого правительства, но в отсутствие каких-либо серьёзных претензий занимались банальной травлей его членов.

Было бы неправильно считать, что в этот период нападкам подвергался один только Немцов. Это не так. Достаточно вспомнить вой, который ещё зимой подняли медиа по поводу медвежьей охоты Черномырдина. И сколько бы им не объясняли, что все лицензии были оформлены, что заранее знать, какой медведь вылезет из берлоги, большой или маленький, было невозможно, а разглядывать его в этот момент (вместо того, чтобы стрелять) – опасно для жизни, всё равно Черномырдин оказался для прессы живодёром и садистом.

Практически за каждым заметным членом правительства была установлена форменная слежка, а любое их действие тщательно комментировалось, причём всегда – в негативном контексте. Гусинский в разговоре с Чубайсом прямо объяснял ему, что, когда его телеканал критиковал правительство, просмотры росли, на канал приходило больше рекламы, росла её цена, а значит росли и его, Гусинского, доходы. Когда же он начинал правительство хвалить, то просмотры падали со всеми вытекающими последствиями.

Отсюда Гусинский и Березовский делали вывод о том, что, если правительство хотело получить позитивную прессу, оно должно было подумать над тем, как компенсировать этим двум медиаолигархам выпадающие в связи с этим доходы. И следом они элегантно переходили к разговору о том, как, по их мнению, должен был закончится аукцион по продаже акций Связьинвеста.

К тому времени ситуация вокруг этого аукциона более-менее прояснилась. На 25% + 1 акцию Связьинвеста претендовали два мощных конгломерата. Первый, возглавляемый испанской телекоммуникационной компанией Telefonica, включал в себя как миноритарных акционеров с небольшими долями Гусинского, Березовского и Альфа-групп. Второй, возглавляемый известным американским финансистом Джорджем Соросом, включал себя ещё, как его младших партнеров, “Интеррос” Потанина и “Спутник” Бориса Йордана.