Однако контролируемые Семьей и медиа-олигархами СМИ уже начали потихоньку превращать Немцова в легкомысленного и поверхностного популиста-пустышку, у которого за душой не было ничего, кроме хорошей фигуры и черных кудрей. Однако в тот момент это ещё мало кто мог заметить.

Сам Ельцин в тот момент всеми этими интригами интересовался мало. Сосредоточившись на внешней политике, он 2 апреля подписал, наконец, с президентом Белоруссии Лукашенко соглашение о создании Союза Беларуси и России.

В развитие этого соглашения, 23 мая был утвержден Устав Союза, в соответствии с которым были созданы Высший совет и Исполнительный комитет Союза. Несмотря на довольно внушительные шаги к интеграции (отсутствие таможенной границы, свободное передвижение граждан, уравнивание их прав на территории двух государств), полноценного Союза так и не случилось. Интеграции властных институтов и делегирования Союзу суверенитета стран-участников так и не произошло.

Всё свелось лишь к возможности для президента Белоруссии Лукашенко стать президентом объединённого государства. Но платой даже за такой союз стало фактическое дотирование Россией белорусской экономики, которое де-факто продолжается и по сей день.

Но главным событием была встреча Ельцина с президентом США Клинтоном 21 марта в Хельсинки. На этих переговорах Ельцин снова поднял тему расширения НАТО. Он сказал, что подпишет только такое соглашение о партнерстве с НАТО, которое будет юридически обязывающим для всех членов альянса, и в котором будет сказано, что НАТО не станет принимать решений без консультаций с Россией и не будет расширяться за счёт бывших советских республик и "особенно Украины". (Именно тогда Москва впервые публично выделила Украину как сферу своих особых интересов).

Ельцин даже, наверное, чересчур откровенно сформулировал: "... наши отношения с СНГ и странами Балтии должны быть такими же, как ваши внутри НАТО", и добавил: "Мы видим, как вы и украинцы развиваете ваши отношения. Это не помогает нам решать российско-украинские проблемы".

Ельцин на этих переговорах ещё долго рассуждал об особых отношениях России со своими соседями и, наконец, предложил Клинтону: если нельзя записать в текст соглашения пункт о неприсоединении к НАТО бывших советских республик, то "давай тогда договоримся об этом устно, по-джентльменски", не оглашая эту договоренность публично.

Клинтон, как известно, отказался даже от устного обещания: "...Если мы договоримся не принимать в НАТО бывшие советские республики – это плохо отразится на наших усилиях построить новую НАТО. Но это также будет плохо для ваших усилий построить новую Россию…

Только подумай, какой ужасный сигнал мы пошлём, если заключим, как ты предлагаешь, тайную сделку. Во-первых, в этом мире нет ничего тайного. Во-вторых, это будет значить: наш военный союз по-прежнему направлен против России, но есть граница, которую мы не переходим. А Россия такой сделкой говорит: мы – прежняя империя, только не можем дотянуться до Запада…".

Ельцин (нужно отдать ему должное) бился до последнего: "Ладно, тогда давай договоримся – с глазу на глаз – что бывшие советские республики не будут приняты в первую очередь".

Клинтон ответил дипломатично: "Мы должны найти решение краткосрочной проблемы, чтобы она не породила в будущем долгосрочной, чтобы не ожили старые стереотипы о вас и ваших намерениях". Но, несмотря на всю деликатность формулировки, все понимали, что это отказ. (Из этого диалога, кстати, следует, что никаких обещаний не расширяться на восток НАТО Москве никогда не давала).

Кстати, несмотря на то, что Клинтон не взял на себя устного обязательства не принимать в НАТО бывшие советские республики (речь тогда шла об Эстонии, Латвии и Литве) в “первую очередь”, тем не менее по факту получилось именно так. В первой волне приема в 1999 году, в НАТО приняли только Польшу, Чехию и Венгрию. Три страны Балтии вступили в НАТО позже, “во вторую очередь”, в 2004 году, вместе с Болгарией, Румынией, Словенией и Словакией.

Было ли это случайностью или широким жестом со стороны США в адрес Ельцина – неизвестно. Но факт остается фактом: при президенте Ельцине ни одна из бывших советских республик не была принята в НАТО.

Переговоры в Хельсинки лишний раз показали всю важность для Ельцина статуса России как сверхдержавы. И хотя эта роль всю её историю была для России неподъемным, тормозившим её развитие бременем, тем не менее Ельцин, человек советский, не мог представить себе никакой другой её роли, кроме как сверхдержавы.

Взгляд на распад СССР как на развал империи (которым он в действительности и был) совершенно его не устраивал, поскольку тогда человеком, который активно участвовал в этом развале, становился он сам. А это совершенно не совпадало с его собственными представлениями о себе и своей роли в истории СССР и России и с его пониманием того места в мировой табели о рангах, на которое Россия могла по праву претендовать.

Призрак Беловежья приходил к нему по ночам, и в этом постоянном споре с самим собой он отчаянно старался сохранить за Россией (самым большим осколком разваленной им империи) все атрибуты прежнего величия. Он оправдывал себя тем, что империя не развалилась, просто Россия избавилась от балласта, от лишнего груза, который тянул её назад, и от этого должна была стать лишь сильнее.

Скорее всего, Ельцин не воспринимал крах СССР как нечто безусловно позитивное в истории страны. И хотя он всячески поощрял такого рода публичную риторику, внутри себя он считал это чем-то постыдным, на что пришлось пойти лишь в логике той борьбы за власть, которую он вёл с “союзным центром”. Это была крайняя мера, к которой он вынужден был прибегнуть после августовского путча и украинского референдума.

Ему, видимо, больше импонировала модель, в которой империя просто предоставляла независимость некоторым своим колониям, а в благодарность за это колонии ещё неопределенно долго соглашались оставаться в сфере её влияния. В этой его картине мира никакого развала не было, а был и есть великий и добрый император, который даровал автономию своим провинциям.

И, в таком случае, сама империя никуда не делась, она как была, так и осталась. Могучая, большая, с огромной армией и самым большим в мире ядерным арсеналом. Просто она сменила название и слегка подправила свои границы, да и то – чисто на бумаге. В реальности же она осталась, как и была: от Кёнигсберга до Чукотки, от Таймыра - до Кушки…

США нехотя соглашались играть с Ельциным в эту игру. В ней они должны были делать вид, что их визави представлял собой серьёзного и опасного оппонента, и с важными лицами обсуждать очерёдность вступления в НАТО государств Восточной Европы, в то время как в действительности Россия была в ужасающем экономическом положении, её ВВП был на порядок меньше американского, и её мнение по вопросу расширения НАТО мало кого интересовало.

Но эти ельцинские комплексы не были исключительно его собственной рефлексией. Это был мейнстрим всего тогдашнего российского военного и дипломатического истеблишмента. И военные, и МИД, и спецслужбы цеплялись изо всех сил за все эти внешние признаки величия и даже слушать не хотели о том, чтобы отказаться от разорительных усилий по поддержанию пресловутого “паритета” с НАТО или сохранению всех прежних “сфер влияния”.

Евгений Примаков, сменивший в начале 1996 года на посту министра иностранных дел Андрея Козырева, был ярчайшем представителем этой, ещё советской школы дипломатии (если вообще генерала КГБ можно считать дипломатом: ведь даже если не касаться его советского бэкграунда, то всё равно нельзя забывать, что на пост главы МИДа он пришёл с должности директора службы внешней разведки).

Поэтому нет ничего удивительного в том, что подходы Примакова к урегулированию почти всех без исключения конфликтов, от старого ближневосточного, до нового югославского, были из старой, ещё брежневской, “эпохи застоя”.

К весне 1997 года Ельцин уже больше года обсуждал всю международную повестку почти исключительно с ним, а также с руководством спецслужб и военными. Нет никаких свидетельств, что он хоть как-то глубоко обсуждал те или иные её аспекты с Чубайсом или Юмашевым. Хотя они были, ни много ни мало, главами его администрации.

Такой круг общения не мог не сказаться на взглядах самого Ельцина. К 1997 году в нём уже снова проглядывался кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, а не демократ, который говорил: “Я два раза облетел вокруг Статуи Свободы и стал в два раза свободнее!”

Он уже забыл и про “ножки Буша”, и про то, что лишь благодаря Америке у России есть место в Совете Безопасности ООН и членство в G8, и про многое другое. Всё опять было подчинено старой парадигме: американцы хотят обмануть Россию, подчинить её своим интересам и в конечном итоге – уничтожить.

А его задача как президента состояла в том, чтобы разгадывать “коварные замыслы американского империализма” и тотально им противостоять. Само это противостояние постепенно превращалось в его сознании в смысл существования России, а уход от такого соперничества – в геополитическую капитуляцию и национальное унижение.

Вероятно, что к тому времени он уже по-другому смотрел и на своих потенциальных преемников: Немцова и Черномырдина. Немцов мог ему казаться слишком вестернизированным, не понимавшим принципиальной важности существования России как отдельной геополитической сущности вне каких-то организованных Западом альянсов, в которых она заведомо не будет играть первую скрипку.

А Черномырдин, наверное, воспринимался им как излишне утилитарный хозяйственник, который думает лишь о бюджете, добыче, инфляции, пенсиях и прочих мелочах, не видя главного и самого важного: стратегического позиционирования России в мире.

Именно с этого времени у Ельцина в речах всё чаще стали появляться слова “держава” и “державность”, а упоминание России почти всегда сопровождалось эпитетами “великая” и “могучая”.

Но одними словами Ельцин не ограничивался. 22 апреля в Москву с официальным визитом прибыл председатель КНР Цзян Цзэминь. А уже 23 апреля главы России и КНР подписали "Китайско-российскую совместную декларацию о многополярном мире и формировании нового международного порядка", в которой было отмечено, что стороны, "строго соблюдая принципы международного права, утверждают долговременные межгосударственные отношения нового типа, не направленные против третьих стран. Это важный практический опыт для установления нового международного порядка".

Также было официально объявлено о создании “Комитета китайско-российского дружбы, мира и развития”. А на следующий день, 24 апреля, в Кремле главы Китая, России, Казахстана, Киргизии и Таджикистана подписали Соглашение о взаимном сокращении вооруженных сил в районе границы. Таким образом были заложены основы для возможного создания нового военно-политического объединения.

Подписанная Ельциным и Цзян Цзэминем совместная декларация заявляла о “многополярном мире и формировании нового мирового порядка”. Это был явный камень в огород Запада, поскольку в ней подчеркивалось “неприятие сторонами гегемонизма и политики с позиций силы” (прозрачный намёк на США) и выражалась “озабоченность по поводу расширения и усиления военных блоков” (не менее прозрачный намёк на НАТО).

Ельцин явно давал понять, что декларируемый им курс России на интеграцию с альянсом западных демократий не являлся безальтернативным, и он не был намерен класть все яйца в одну корзину.

Впрочем, на Западе это уже давно поняли. В частности, в Вашингтоне очень плохое впечатление произвёл фактический отказ России от ратификации договора СНВ-2, подписанного Ельциным и Джорджем Бушем-старшим ещё в январе 1993 года. (Тем более что США его ратифицировали).

На этом фоне неизбежно возродились прежние подозрительность и недоверие (об исчезновении которых постоянно твердил Ельцин), и этим в значительной степени и объяснялась та сдержанность, с которой Запад оказывал России финансовую поддержку в самые трудные годы её реформ и реагировал на её попытки интегрироваться в его структуры.

Но важно отметить, что последние десять лет, в течение которых Россия пыталась трансформироваться в демократию западного образца, не прошли бесследно. В том числе – и для самого Ельцина.

Ещё во время подготовки к встрече с Клинтоном в Хельсинки Ельцин отправил американскому президенту письмо, в котором он, помимо стандартных возражений по поводу продвижения НАТО на восток, писал: “... Я с глубоким воодушевлением воспринял Ваше заявление на пресс-конференции в Белом Доме 7 марта 1997 года о том, что Вы не исключаете возможности участия России в совместном оборонном союзе, включающим Европу, США и Канаду. Я рассматриваю это заявление как шаг в правильном направлении. В ответ хочу предложить Вам сделать второй, совместный шаг.

На встрече в Хельсинки мы могли бы согласиться в том, что вступление России в НАТО является нашей совместной целью, что следующий раунд расширения альянса должен включать в себя Россию, и что дальнейшее расширение без включения России невозможно. Мы могли бы заявить о совместном намерении работать в этом направлении с указанием определённого желаемого срока вступления России, например, в течении пяти лет, и запустить механизм дальнейших двусторонних консультаций по этому вопросу. Это соглашение разрядило бы атмосферу, позволило бы нам завершить встречу на положительной ноте, а также достичь максимальных выгод из всего комплекса начинаний по линии взаимодействия России и Запада, которые обсуждаются в настоящий момент.”

В этом же письме Ельцин высказывал важную мысль о том, что “... США и Западу предстоит сделать выбор, и цена возможного просчёта исключительно велика. Либо будущая система евроатлантической безопасности включит Россию и будет создаваться совместно с ней, либо Россию изолируют, что похоронит идею партнёрства и очень серьёзно затормозит дальнейшую демократическую трансформацию России.