С конца ноября 1987 года до конца июня 1988 года, то есть до самой партконференции, с ним происходила невидимая внутренняя работа, о которой можно только догадываться. Она фактически никак не проявлялась внешне, но образ борца со всем, что олицетворял собой советский период отечественной истории, зажил в народе своей жизнью и исподволь обретал те черты, которыми народ сам захотел наградить своего героя. Это был мифологический Ельцин, столь же далекий от реального человека, как сказочный король Артур от любого из средневековых королей…

Впервые Ельцин понял, что становится знаковой фигурой, которую народ против его воли сам выдвигает себе в вожди, когда увидел самиздатовские варианты его выступление на октябрьском 1987 года пленуме ЦК КПСС. Там были все народные чаяния, которые люди вкладывали в уста Ельцина: и вывод войск из Афганистана, и борьба с дефицитом, и дальнейшие шаги по расширению демократических свобод…

Люди хотели высказать хотя бы в таком условном жанре то, что он с удовольствием бросили бы в лицо всем эти «начальникам там, наверху», то, что они считали своей правдой и своей болью. В одном из бесчисленных списков «речи Ельцина» был, например, такой характерный пассаж: «Мне трудно объяснить рабочему завода, почему на 70-м году его политической власти он должен часами стоять в очереди за сосисками, в которых крахмала больше, чем мяса. А на ваших, товарищи, праздничных столах есть и балычок, и икорка, и иные деликатесы, полученные без хлопот там, куда его и близко не пустят».

Есть масса свидетельств того, что Ельцин был хорошо ознакомлен с этим народным творчеством. Также он видел, как к нему после начала опалы стали относится люди. Как они подходили к нему на улице, говорили слова поддержки, как приглашали к себе в коллективы, на семинары и заседания всевозможных союзов и комитетов, которые тогда росли, как грибы после дождя.

В этих условиях у Ельцина не могло не сформироваться вполне рациональное убеждение, что свою новую политическую карьеру он может выстроить, и не опираясь на традиционную иерархическую лестницу ЦК КПСС. Он понял, что логика запущенной Горбачевым Перестройки уже не подчиняется командам её автора, а развивается по своим собственным неумолимым правилам.

Насколько его решение стать тем, кто будет олицетворять новую Россию, было искренним движением души человека, осознавшего свою миссию и свою задачу, а насколько новым хитрым ходом в борьбе со своими бывшими коллегами, судить сложно. Есть масса свидетельств в пользу и того, и другого.

Ельцин был плотью от плоти своего поколения и своего круга. Он не был ни в должной мере образован, ни культурно развит. Его инстинкты происходили из той полукрестьянской среды, в которой он формировался еще мальчишкой. Прораб, освоивший лишь вульгарный, примитивный марксизм партийного чиновника (напоминавший скорее социал-дарвинизм), и не имевший никакой другой интеллектуальной базы, – это, видимо, был не самый лучший материал для формирования лидера, способного повести за собой огромную страну в новый неведомый мир.

Но, так или иначе, жребий пал на него. И пал он на него именно в этот период: с осени 1987 года до лета 1988. Это и был его, Ельцина, момент истины.

Глава 4. Ельцин. Оппозиция

С 1988 года провозглашённая Горбачёвым Перестройка начала давать такие плоды, что сам её творец перестал поспевать за ней. Хотя генсек и его соратники продолжали клясться в верности идеалам социализма, сам социализм уже не казался большинству народа привлекательным, а главное – безальтернативным.

Оказалось, что выстроенный в течении семидесяти лет поколениями коммунистических вождей железобетонный коммунистический колосс невозможно было модернизировать: идеологически и практически он представлял собой замкнутую, самодостаточную систему. Любое, даже абсолютно косметическое, изменение сразу начинало разрушать этот колосс на глиняных ногах до основания.

В него нельзя было встроить свободу передвижения, поскольку люди увидели бы жизнь в других странах и начали бы сравнивать. В него нельзя было встроить свободу слова, поскольку люди начали бы задавать вопросы, на которые не было приемлемых для власти ответов. В него нельзя было встроить частную инициативу и рынок, поскольку с потерей государством экономического контроля оно рано или поздно потеряло бы и контроль политический.

А самое главное, у авторов Перестройки не хватало воображения и кругозора. В отличии от своих кровавых предшественников, они, в сущности, были неплохими, добрыми людьми. Но весь спектр мыслимых решений у них умещался внутри работ классиков марксизма-ленинизма, и любое покушение на их авторитет искренне воспринималось как святотатство.

Для них совершенно невозможным было принятие простых и ясных истин, которые теперь мы воспринимаем как совершенную банальность. Что Ленин был моральный подонок, кровавый фанатик и доктринёр. Что Сталин был тиран и убийца. Что весь советский опыт – это череда бессмысленных прожектов, ошибок, преступлений, властолюбия и тупого упрямства. Словом, они хотели изменить всё, не меняя ничего. Образно говоря, вся их интеллектуальная палитра умещалась (как у генерала в известном анекдоте) в спектре от зеленого до хаки…

В таких условиях появление в публичном пространстве человека, который первым «прыгнет за флажки», было лишь вопросом времени. Причем – недолгого. Теперь, задним числом, совершенно ясно, что такой человек получал массу преимуществ в борьбе за власть: он был свободен от необходимости сохранять верность коммунистическим догмам, он мог позволить себе оперировать теми идеями, концепциями и фактами, которыми не позволяли себе оперировать его ортодоксальные противники, он мог апеллировать к природным инстинктам ментально вполне себе мелкобуржуазного, еще недавно – крестьянского народа, к инстинктам, которые были задавлены семидесятилетней тиранией «единственно верного учения» и так далее.

А значит, он мог говорить людям правду, говорить ее просто и ясно, на понятном народу языке, не прибегая к коммунистическому новоязу с его «пролетариатом», «империализмом», «эксплуатацией» и прочей марксистской абракадаброй…

Разумеется, такие люди в СССР в то время были. Наиболее известным из находящихся в СССР оппонентов советским и партийным властям в то время был академик Андрей Дмитриевич Сахаров. Это был выдающийся ученый, отец советской водородной бомбы и лауреат Нобелевской премии мира. Из всемирно известных советских оппозиционеров следует назвать также Нобелевского лауреата по литературе Александра Исаевича Солженицына, но он был выдворен из СССР ещё в начале семидесятых и в описываемое время оказать прямого влияния на политическую жизнь в СССР не мог.

В 1986 году Горбачев вернул академика Сахарова в Москву из Горького (Нижнего Новгорода), где тот находился в многолетней ссылке. Это возвращение замышлялось Горбачевым как показатель нараставшей (в рамках политики гласности) свободы мнений.

Однако достаточно быстро эта свобода прошла путь от критики Застоя и сталинского террора до, зачастую, прямого антикоммунизма.

Эта свобода породила самые разные выводы (либеральные, религиозные, монархические, националистические и так далее), но в любом случае выводы эти противопоставлялись семидесятилетней коммунистической власти. Причём уже далеко не только в университетах, научных институтах, редакциях журналов или театральных труппах, но в самых широких слоях (городского, по крайней мере) населения. А дефицит товаров и всеобщая бедность делали это население очень восприимчивой аудиторией для новых мнений.

Но властная партийная элита в Кремле (хотя и перестроечная, боровшаяся с бюрократизмом и коррупцией) оставалась всё той же партийной элитой, и уже только поэтому вызывала у людей растущее недоверие. Официальным словам о ленинских принципах социализма население всё больше предпочитало другие: оно охотно внимало не только следователю Гдляну, разоблачавшему коррупцию в Узбекистане и Москве, но и собственно антикоммунистам – Сахарову, историку Афанасьеву, экономисту Попову и другим критикам любых, включая и ленинские, принципов социализма.

Однако все эти критики никаким образом не выглядели способными что бы то ни было изменить – они были интеллигентами, а вовсе не народными вождями. Их слушали, но и только. Народу же нужен был харизматичный лидер, чья способность руководить массами не вызывала бы сомнений и могла быть подтверждена его предыдущим жизненным опытом. Само собой разумеется, что в рамках советской системы власти такой опыт безоговорочно мог быть только у высокопоставленного партийного чиновника. Так были устроены властные фильтры в СССР.

Поэтому совсем по-другому воспринималась людьми фигура Ельцина. Фальсификации его речи на октябрьском пленуме 1987 года разошлись широкой волной и породили новую мифологию: Ельцин оказался храбрым борцом не только с номенклатурными привилегиями и коррупцией, но и с самой системой – ни много ни мало, с Политбюро. И, в отличие от интеллигентов, он выглядел именно народным героем – простым, сильным, смелым и принципиальным, кроме того – обладавшим большим жизненным опытом, полученным не в тиши университетских кафедр, а на стройках, в управлении огромным промышленным регионом и даже самой Москвой. В народе зрело убеждение, что именно это и заставило партийных чиновников ополчиться на него и изгнать с политического Олимпа.

Мифический Ельцин превращался в естественного защитника народа от нищеты и бесправия, а значит – в потенциального вождя народного протеста.

Видел ли таким свой образ реальный Ельцин, нам неизвестно. Разумеется, сам он в мемуарах воспроизводит именно этот образ, причём последовательно – с самых ранних времён. Но до некоторых важных событий в партийной жизни об этом ничто не свидетельствовало. Впрочем, и не могло свидетельствовать: любые публичные выступления Ельцина после октября 1987 года в СССР были заблокированы, а несколько интервью, которые он дал зарубежной прессе ничего революционного в себе не содержали. Хотя сам факт таких интервью уже сам по себе говорил о нежелании Ельцина остаться в Госстрое навсегда. Конечно, он знал и о сборах подписей в свою защиту, и, в целом, о широкой народной поддержке. Но из последовавших событий видно, что никакой политической карьеры, кроме как карьеры в КПСС, он до определённого момента не мыслил.

Мифологический образ Ельцина как непримиримого борца с номенклатурой и защитника народа вновь проявился там, где сам он надеялся добиться совсем другого – вновь войти в эту высшую номенклатуру.

С 28 июня по 1 июля 1988 года в кремлёвском Дворце Съездов проходила XIX общесоюзная партийная конференция. Само по себе это было событием экстраординарным: хотя и предусмотренные уставом КПСС, общесоюзные конференции в перерывах между съездами партии не проводились с февраля 1941 года. По мысли Горбачёва, это собрание, избранное от самых разных партийных организаций СССР, должно было оказаться демократичнее формального съезда партии и уже поэтому сыграть важную роль в обновлении партии и в борьбе с тормозившей Перестройку бюрократией.

Ельцин, как член ЦК КПСС и министр без портфеля, казалось бы, должен был автоматически попасть в число делегатов конференции, но избран он не был – ни от московских, ни от свердловских партийных организаций. Возможно, как сам он пишет в мемуарах, из-за категорического запрета Политбюро. Впрочем, вовсе не пустить его на столь представительное и важное собрание было нельзя: популярность Ельцина росла стремительно, поэтому игнорировать опального героя было уже невозможно. Это только играло бы ему на руку.

Незадолго до начала конференции Ельцина вызвали в Петрозаводск и сделали делегатом от партийной организации Карелии, в которой он до этого момента ни разу не бывал. По всей видимости, смысл этого странного действия был в том, чтобы, с одной стороны, снизить значимость Ельцина до уровня обычной провинциальной организации, а с другой (как следствие), разместить его вместе с карельской делегацией в зале Дворца Съездов как можно дальше от трибуны – на балконе, без возможности, не выходя из зала, пройти к президиуму.

Впрочем, Ельцин был согласен на всё, лишь бы участвовать в конференции. «…Конференция, во-первых, даст мне возможность объяснить людям, что же произошло на октябрьском пленуме, а, во-вторых, давала, может быть, последний шанс вырваться из политической изоляции и опять начать активно участвовать в общественной жизни страны».

Как видно, Ельцин всё ещё рассчитывал вернуться в руководство партии. Какая бы то ни было иная, вне партии, политическая деятельность (каковой всё активнее занимались, например, Сахаров и его единомышленники), очевидно, не рассматривалась им пока как перспективная и приемлемая. То есть в тот момент Ельцин по-прежнему считал «общественной жизнью страны» лишь то, что происходило во властных партийных кабинетах.

Но простое сидение на балконе, разумеется, никак не могло удовлетворить Ельцина. Раз за разом он слал в президиум записки с просьбой предоставить ему слово. Однако просьбы эти неизменно игнорировались: Горбачёв и его окружение явно опасались непредсказуемого выступления этого смутьяна, ведь заседания конференции (в отличие от пленумов ЦК) транслировались по телевидению.

И вот самый последний день работы конференции, перед перерывом, за которым должно было последовать подведение итогов, Ельцин решился на сильный жест. Как пишет он сам, это был «штурм трибуны». Выйдя в коридор со своего места на балконе, Ельцин вошёл в партер (вопреки его ожиданиям, его никто не задержал) и, подняв над головой красный мандат делегата, прошёл к трибуне, требуя слова.

Игнорировать такой жест было уже нельзя, и Горбачёв предложил Ельцину сесть в первом ряду, обещая дать ему слово. Ельцин потом вспоминал, что ему настойчиво предлагали выйти в совещательную комнату для разговора, но он отказался, полагая, что обратно в зал его уже не пустят. Так или иначе, Горбачёву пришлось спешно менять порядок выступлений.