Но другое дело – пленум ЦК, на который собираются многочисленные его члены со всей страны. Большинство из них были далеки от московских интриг, и любой конфликт внутри Политбюро для них был бы новостью и сенсацией. Высшее руководство партии крайне редко выносило свои разногласия на обсуждение пленума. Последний раз это было в 1964 году, когда на пленуме ЦК КПСС снимали со всех должностей Н.С.Хрущева.

Вот как описывает случившееся на пленуме Горбачёв: «Он же сам организовал эту дискуссию. Как? Уже закрываем, доклад одобрили, с которым я должен выступать на юбилейной встрече, Егор [Лигачёв] ведет заседание. «Ну заканчиваем?» – «Да, заканчиваем». Я смотрю: Борис руку так и тянет, так и тянет… И я вижу – колеблется. Я говорю: «Борис Николаевич что-то хочет сказать?» Он говорит: «Да, я хочу выступить». «Дать?» И тут зал: «Да». Выступил, сказал то, что известно. Понес херню, вообще говоря…».

Но то, что именно сказал Ельцин, долгое время вовсе не было известно. Трансляция пленума не велась, а стенограмма не была опубликована в газетах. По Москве, а потом и по всей стране поползли слухи…

По закону «сарафанного радио» они приобрели несоответствующий реальному положению дел масштаб: создавалось впечатление, что Ельцин, нарушая все партийные нормы, жёстко раскритиковал руководство КПСС и вообще – весь советский строй. Как же всё это развивалось?

Поскольку никто не знал истинного содержания ельцинского выступления, слухи ходили разные. А помимо слухов, были и, как теперь выражаются, «фейкньюс» – в самиздате и, даже, в западной прессе (в «Монд», в «Обсервер» и других газетах).

Самой громкой фальсификацией была «речь Ельцина» авторства Полторанина. Поставленный ранее Ельциным на место главного редактора «Московской правды» Михаил Никифорович Полторанин написал, сам же размножил и раздал журналистам речь, которую Ельцин не произносил. В этом тексте Ельцин выступает последовательным демократом, либералом, сторонником свободного рынка, а партию обличает в самовластии, привилегиях и едва ли не в самом коммунистическом её характере.

Сам Полторанин вскоре признал факт фальсификации и извинился. Но текст уже пошёл «в народ» и зажил своей жизнью. Джинн был выпущен из бутылки: к осени 1987 года в подобную выдумку можно было поверить легко, поскольку общественный настрой уже был таков, что от обличения «застоя» и партийных привилегий логичным казалось перейти к прямой критике советского варианта коммунизма как такового.

Однако нужно чётко понимать следующее: Ельцин, во всяком случае в тот момент, вовсе не был представителем либеральной общественности. Справедливости ради, нужно сказать, что никакой «либеральной общественности» в том виде, как мы её сегодня понимаем, тогда не было и в помине (за исключением немногих интеллектуалов-диссидентов). Общество было довольно наивным в политических вопросах и просто хотело каких-то перемен к лучшему. Больше свободы, больше возможностей, меньше партийного диктата и тому подобного.

Ельцин тогда всё ещё оставался высокопоставленным партийным функционером, карьера которого, как ему почему-то казалось, застопорилась из-за конфликтов с руководством партии. Вот что говорит Горбачёв: «Он был недоволен. Он очень амбициозный. Его мучило, что он кандидат в Политбюро, а не член Политбюро. Что на секретариате Егор его мучает, так сказать…».

Почему Ельцин считал себя обделённым, и действительно ли его так угнетала приставка «кандидат» к словам «член Политбюро ЦК КПСС»? Разве за два года совершив прыжок из региональных князей в высшее руководство великой державы нельзя было считать свою карьеру суперуспешной? Неужели так нестерпим был контроль со стороны Лигачёва? Ответы на эти вопросы мы уже никогда не узнаем. Наш герой унес их с собой в могилу…

Что же действительно сказал Ельцин? Фактически он повторил то, о чём писал в письме Горбачёву и с чем выступал на заседании Политбюро. Горбачёв рассказывает так: «Ельцин говорил, условно говоря, что надо еще чуть-чуть что-то улучшить… Ну какие-то такие организационные вопросы его не устраивали, бросал грязь на Раису, что она, дескать, вмешивается и так далее…».

Об обвинениях Ельцина в адрес жены Горбачёва Раисы Максимовны писали как раз фальсификаторы выступления.

Раиса Максимовна оказалась первой женой генсека, занимавшей не мебельную, а активную общественную позицию, позицию «первой леди», была на виду, чем не могла не раздражать как часть руководства партии, так и часть общественности, отчего возникали разговоры о её вмешательстве в политику, о подкаблучности самого Горбачёва и о её высоком статусе как о проявлении привилегий генсека. Разговоры о Раисе Максимовне, нашедшие отражение и в фейковых версиях выступления Ельцина на пленуме ЦК, были настолько масштабны, что по прошествии лет даже сам Горбачёв приписал их ельцинской речи, хотя, разумеется, такие нападки в настолько высоком и формальном собрании были для Ельцина совершенно немыслимы.

В целом речь Ельцина вовсе не была ни революционной, ни либеральной, ни антикоммунистической. Он говорил о торможении Перестройки партийными бюрократами (во главе с Лигачёвым) и о необходимости борьбы с ними. Кроме того, досталось и Горбачёву – как за мягкотелость, так и за партийное самовластие (что могло, по непроизнесённой, но очевидной мысли Ельцина, привести к возникновению нового культа личности). А в конце Ельцин заявил, что не хочет больше работать в Политбюро, в котором есть Лигачёв.

Снова обратимся к Горбачёву: «Знаете, на что Борис рассчитывал? Что если он выступит на пленуме с критикой, и в мой адрес… (он же и на меня голос поднял), то пленум поддержит». Пленум же его не поддержал вовсе: «И когда он выступил на пленуме, после него дискуссия развернулась стихийно, её же никто не готовил. Он выступил и прямо за ним как пошло: двадцать четыре человека выступило! Разнесли его в пух и прах! Один рабочий выступает, говорит: да чего тут разбираться? Тут, говорит, всё ясно: человек рвется, карьерист, ему надо, чтоб член Политбюро, он не может мириться с кандидатством! Ну так не можешь – подожди, всё будет!..

Он этого не понимал. На пленуме осенью 1987 года, когда он впервые выступил против нашей политики, уже ребята кричали: «Не только вывести из состава ЦК, но и из партии гнать его!».

Горбачёв, конечно, несколько преувеличил пафос официальных выступлений, но осуждение Ельцина действительно оказалось единодушным – не только от бывших его покровителей Лигачёва и Рябова, не только от брежневских ещё динозавров Громыко, Соломенцева и Щербицкого, но даже и от «архитектора Перестройки» Яковлева.

И это осуждение пленумом заставило Ельцина сдаться: «Кроме некоторых выражений, в целом я с оценкой согласен. То, что я подвёл Центральный комитет и Московскую городскую организацию, выступив сегодня, — это ошибка».

Впрочем, это покаяние уже не могло спасти его карьеру в партии, и Горбачёв дал ему это понять, назвав его выступление неэтичным, безответственным, эгоистическим и раскольническим. Ельцин явно переоценил свои силы и своё влияние в ЦК, а потому проиграл. Возникла реальная опасность полного его устранения из элиты СССР.

Поэтому сразу после пленума Ельцин сделал всё, чтобы спасти хотя бы остатки своего положения. Горбачёв вспоминает: «Борис же потом каялся сколько раз, обратно просился, хрен с ним, с Политбюро, оставьте, говорит, хоть секретарем МГК…». Из этого вполне можно сделать вывод о том, что просьба об отставке со всех постов в сентябрьском письме Горбачёву была не более, чем шантажом последнего – и шантажом неудачным.

Характерно, что через два года материалы этого пленума были опубликованы. Была опубликована и речь Ельцина. Сам Ельцин, прочитав её заново, оценил её невысоко. И даже удивился, насколько беззубой и сервильной она ему показалась с высоты той борьбы, которая уже развернулась в 1989 году…

Однако пленум закончился, а жизнь продолжалась. 7 ноября Ельцин, как ни в чем ни бывало, стоял вместе со всей партийной верхушкой на вожделенной трибуне Мавзолея и махал рукой проходившим под ним колоннам демонстрантов. Ничто не выдавало в нем человека, который недавно получил на пленуме ЦК чёрную метку.

Но уже после юбилейных мероприятий, в ноябре, с ним стало происходить что-то странное. Похоже он, наконец, понял, что его демарш не удался, и его действительно убирают из руководства страны. Он несколько раз звонил Горбачеву и просил его простить.

Потом он провел бюро МГК, на котором его подчиненные подвергли его «жёсткой критике, но попросили остаться». Затем, уже на заседание Политбюро, сказал: «Моя главная ошибка – из-за амбиций, самолюбия, я уклонялся от того, чтобы нормально сотрудничать с Лигачёвым, Разумовским, Яковлевым. Но товарищи в горкоме партии не отвернулись от меня – и хотя осудили мое поведение, просят остаться…»

Но все эти его попытки уже не могли ничего исправить, а лишь вызывали еще большее раздражение его коллег. После этого заседания Политбюро Горбачев позвонил Ельцину и сказал ему, что его политическая карьера закончилась. Известны слова Горбачёва Ельцину: «До политики я тебя больше не допущу».

9 ноября Ельцин попал в кремлёвскую больницу. Сам он объяснял это перенапряжением и головными болями от этого, но, кроме того, было и объяснение о нападении на него хулиганов с финками. В действительности всё было драматичнее. Ельцин симулировал попытку самоубийства, распоров кожу на груди канцелярскими ножницами. Ельцин всегда был склонен к театральности и мелодраме, но тут он явно переборщил: все поняли, что это не более, чем спектакль.

«В первой половине дня, кажется, 9 ноября мне доложили, что в московском горкоме ЧП, — пишет Горбачев. — В комнате отдыха обнаружили окровавленного Ельцина. Сейчас там бригада врачей во главе с Чазовым. Вскоре дело прояснилось. Ельцин канцелярскими ножницами симулировал покушение на самоубийство, по-другому оценить эти его действия было невозможно. По мнению врачей, никакой опасности для жизни рана не представляла — ножницы, скользнув по ребру, оставили кровавый след. Ельцина госпитализировали».

Крови опальный секретарь потерял изрядно, но это был, скорее, психологический эффект. Если бы он в самом деле решил свести счеты с жизнью, путь для этого выбран был довольно странный и самый бесперспективный — харакири тупыми ножницами.

В то время 4-м Главным управлением Минздрава (которое занималось здоровьем высшей партийной элиты) руководил бывший брежневский врач Евгений Иванович Чазов. Он вспоминал: «Состоялся консилиум, на котором у Ельцина была констатирована появившаяся зависимость от алкоголя и обезболивающих средств… Наши рекомендации о необходимости прекратить прием алкоголя и седативных препаратов Ельцин встретил в штыки, заявив, что он совершенно здоров и в нравоучениях не нуждается. Его жена, Наина Иосифовна, поддержала нас, но на её просьбы последовала ещё более бурная и грубая по форме реакция». Другими словами, алкоголизм Ельцина оказался диагностирован уже на самом высоком медицинском уровне. Вполне вероятно, что этот алкоголизм стал не меньшим основанием для изгнания Ельцина из высшей партийной элиты, чем выступление его на пленуме ЦК. Урон же его здоровью от канцелярских ножниц был, разумеется, минимальным и, в целом, не требовавшим госпитализации.

Ни просьбы, ни ножницы не помогли, и партийная карьера Ельцина окончилась совершенным крахом. 11 ноября при участии членов Политбюро и самого Горбачёва состоялся пленум МКГ, на который Ельцина привезли прямо из больницы. Он выглядел совершенно больным: по словам самого Ельцина, его накачали седативными препаратами. Ельцин опять каялся, просил оставить его на должности первого секретаря МГК, говорил, что он всё осознал: «Я должен сказать, что я верю, убежден по-партийному абсолютно в генеральную линию партии, в решения XXVII съезда. Я абсолютно убежден в перестройке и в том, что как бы она трудно ни шла, она все равно победит». Но пленум проголосовал так, как велел Горбачёв, подробно рассказавший москвичам о выступлении Ельцина на пленуме ЦК и давший ему такую оценку: «стиль и методы товарища Ельцина, для которых характерны псевдореволюционная фраза, псевдорешительность, оказались несостоятельными».

Впрочем, совсем убирать Ельцина с руководящих постов Горбачёв не стал. Возможно, сыграла роль уже имевшая место известность и популярность Ельцина, а может быть Горбачев его просто пожалел…

Так или иначе, но идея отправить его послом в какую-нибудь африканскую страну (довольно обычный для советского стиля способ устранения ненужных руководителей) не нашла у Горбачёва поддержки. Вместо этого он назначил Ельцина заместителем председателя Госстроя, с неожиданной приставкой «министр СССР», то есть «министр без портфеля».

А в феврале 1988 года на новом пленуме ЦК Ельцин лишился титула кандидата в члены Политбюро, а вместе с ним и соответствующих атрибутов: особой охраны, «членовоза» ЗИЛ (теперь он вынужден был снова ездить на «Чайке»), но главное – какого бы то ни было политического веса и каких бы то ни было партийных карьерных перспектив. Он больше не был небожителем. Занимая, пусть и руководящий (со своим кабинетом и секретаршей), но заурядный пост, он имел над собой непосредственного начальника (председателя Госстроя Ю.П.Баталина), распоряжения которого должен был выполнять. Сам Ельцин пишет, что, несмотря на депрессию, он с головой ушёл в работу. По другим сведениям, он не делал ничего.

Некоторые члены Политбюро высказывали опасения, что в условиях нарастающей гласности и демократизации Ельцин поневоле станет фигурой, концентрирующей вокруг себя весь растущий оппозиционный потенциал. Ореол мученика в борьбе с партократией окружал фигуру опального чиновника в глазах общества, затмив собой очевидный образ карьерного партийного чиновника.

Однако сам Ельцин до XIX партийной конференции летом 1988 года никак, фактически, себя не проявлял, продолжая надеяться на реабилитацию. На партконференции он опять просил о ней. Но уже скорее по инерции: он уже понимал, что с этими людьми ему не по пути. И что если и есть у него хоть какой-то шанс на новое восхождение наверх, то он точно не связан с попытками вновь добиться их расположения.