Идею горячо поддержали все, кто был на этом совещании. Никаких сомнений в том, что им удастся разогнать Думу и запретить КПРФ, в этот момент у них не возникло. Причем запрет КПРФ планировался в самом жёстком варианте: через арест её руководства. Решили наутро собраться уже в более широком составе, пригласив генерального прокурора, министра внутренних дел, председателя конституционного суда и премьера.

Рано утром Ельцин решил переговорить со всеми ними по отдельности. Каждому он сообщал одно и то же: Дума приняла очевидно антиконституционное постановление. Это была провокация коммунистов. Действовать нужно жёстко. Думу – распустить, КПРФ – запретить, а провокаторов (руководство КПРФ) – арестовать. И хотя конституция не позволяла распускать Думу в первый год с момента её избрания, тем не менее он считал такое решение необходимым, поскольку на карту было поставлено само конституционное устройство Российской Федерации.

Недавно назначенный генеральным прокурором по протекции Коржакова Юрий Скуратов выслушал президента молча, никак не выразив своего отношения к сказанному. Аналогично повёл себя и избранный за год до этого новый председатель конституционного суда Владимир Туманов.

Никто из них не задал вполне логичного вопроса: а как роспуск Думы и запрет КПРФ был связан с отменой выборов президента? Хорошо, предположим, что Дума действительно превысила свои конституционные полномочия и её нужно распустить. Это был вопрос дискуссионный и требовавший серьёзного юридического анализа, но допустим. Но как из этого вытекал перенос выборов главы государства? И причём тут был запрет КПРФ и арест её лидеров?

Как объяснить людям, что президент, который роспуск Думы объяснял необходимостью защиты конституции, тут же сам её нарушал и отменял свои собственные выборы? Впрочем, все всё понимали и поэтому таких щекотливых вопросов Ельцину не задали.

Министр внутренних дел Куликов тоже никак не возразил Ельцину и даже предложил объявить, что здание Думы (она к тому времени уже переехала на Охотный ряд) заминировано, и на этом основании очистить его от всех его обитателей.

И лишь Черномырдин начал было возражать, но Ельцин не хотел ничего слушать. Впрочем, в ельцинском сценарии от премьера ничего не требовалось. Его лишь ставили в известность. Всё должны были сделать силовики. И они рвались в бой. Во всяком случае, так казалось Ельцину.

Переговорив со всеми, Ельцин вызвал своих помощников и приказал им готовить текст его обращения к народу и указ о роспуске Думы, запрете КПРФ и переносе выборов президента на два года. Тут уже он натолкнулся на прямое противодействие со стороны Ильюшина и Сатарова. Они активно начали убеждать Ельцина отказаться от этой затеи.

Они говорили, что помимо того, что это было антиконституционно, это было ещё и крайне опасно. Народ очень тяжело переживал экономические трудности и развязанную на этом фоне далеко не “маленькую и победоносную” войну в Чечне. Коммунисты наверняка воспользуется ситуацией, чтобы вывести на улицы своих сторонников. А повторения октября 1993 года никто не хотел.

Но это никак не изменило решения Ельцина. Он продолжал настаивать на своём и твердить мантру “мне нужно ещё два года”. Ему вторили Барсуков и Коржаков. Эти двое и, пожалуй, ещё Сосковец скорее всего не понимали и даже не хотели понять всю организационную и политическую сложность и опасность такого шага в условиях, когда рейтинг Ельцина едва перевалил за 10%, в стране шла война, а их главный оппонент на грядущих выборах имел вдвое большую поддержку избирателей.

Всё это радикально отличалось от ситуации осени 1993 года, но ни Ельцина, ни его верных преторианцев это совершенно не волновало. Ельцин, как мы знаем, по-прежнему был уверен, что он – локомотив демократических реформ, и что его поддерживает большинство россиян. Но вот на чём была основана уверенность его ближайших соратников – вообще непонятно. Скорее всего, это было некое стадное чувство, вера в ельцинскую интуицию (которая до сих пор его никогда не подводила) и знаменитый русский “авось”.

17 марта было воскресеньем, и поэтому в здании Думы почти никого не было. Присланные Куликовым отряды милиции и внутренних войск оцепили здание, а внутри него начали работать бригады специалистов по разминированию. Всех посторонних из здания удалили. По Москве поползли слухи. Депутаты-коммунисты (и не только) начали глухо ворчать, подозревая неладное.

Ближе к вечеру до Куликова начал доходить весь масштаб ельцинской затеи. Он решил связаться со Скуратовым и Тумановым. Переговорив с ними, он понял, что они тоже были в ужасе от происходящего и не знали, как себя вести. Встретившись втроём, они решили немедленно связаться с Павлом Грачёвым, будучи уверенными, что он тоже в курсе дела. Им было важно узнать его мнение по поводу ельцинского плана. Позиция армии всегда была ключевой в таких ситуациях.

Каково же было их удивление, когда они из разговора с Грачёвым обнаружили, что он совершенно не в курсе того, что Ельцин задумал распустить Думу, запретить КПРФ и перенести выборы президента. Оказалось, что Ельцин не собирался ни задействовать армию для реализации своего плана, ни даже поставить в известность о нём своего министра обороны.

Остается только предполагать, почему Ельцин так поступил. Но факт остается фактом: Грачёв был в неведении относительно готовившегося разгона парламента и запрета КПРФ и, судя по всему, был даже рад, что в этот раз Ельцин решил обойтись без его помощи.

Впрочем, не надо быть пророком, чтобы догадаться о причинах такого поведения Ельцина. Он знал настроения Грачёва и его генералов, знал об их отношении к МВД и ФСБ и не хотел наткнуться на прямой отказ Грачёва от участия в разгоне Государственной Думы, запрете КПРФ и переносе президентских выборов.

Для Ельцина не было секретом то, что значительная часть генералитета и командиров ВПК вполне сочувственно относились к КПРФ, поддерживали коммунистов и голосовали за них на прошедших в декабре думских выборах.

К тому же, он помнил те донесения ФСБ, которые ложились ему на стол в феврале прошлого года, во время январского штурма Грозного, в которых сообщалось о настроениях в корпусе генерала Рохлина. Именно эти секретные донесения стали причиной того, что Волгоградский корпус был выведен из Чечни домой сразу, как только Рохлин взял Грозный.

Ельцин интуитивно понимал, что за прошедший год эти настроения если и изменились, то отнюдь не в лучшую для него сторону, и решил не искушать судьбу. Поэтому свой план по роспуску Думы он рассчитывал реализовать без помощи Грачёва и армии. К тому же Коржаков и Барсуков уверяли его, что это будет совершенно лишним, и их собственных сил было более чем достаточно.

Но так не считал Куликов. Узнав, что Грачёв вне игры, он изменил своё отношение к ельцинской затее. Позже, в своих мемуарах, он напишет, что с самого начала был от неё не в восторге и начал исполнять приказ Ельцина скорее по инерции, как военный человек. Возможно, так оно и было. Но действовать вопреки воле президента он начал лишь после того, как поговорил с Грачёвым.

После встречи со Скуратовым и Тумановым, на которой они решили попробовать отговорить Ельцина от роспуска Думы, Куликов переговорил со своими заместителями. Они все как один выразили огромный скепсис по поводу ельцинского приказа и предрекли серьёзные проблемы для Кремля. Милицейские генералы знали настроения людей как в столице, так и в провинции и, в отличие от Ельцина, не имели на этот счёт никаких иллюзий.

Ни для кого не было секретом, что руководящие кадры в МВД (также как и верхушка армии) были достаточно консервативно и просоветски настроены. К началу 1996 года их внутренние симпатии были скорее на стороне Зюганова, чем на стороне Ельцина. К тому же они знали, какой у кого рейтинг, и не видели причин рисковать своей карьерой (а может быть даже свободой) ради аутсайдера в разворачивавшейся президентской гонке. Поэтому, когда Ельцин снова вызвал Куликова к себе в Кремль, тот поехал к нему в совершенно другом настроении.

Нет нужды описывать многочисленные встречи и совещания Ельцина со своими помощниками, а также с Куликовым и Черномырдиным. Весь день 18 марта прошёл в бесконечных уговорах Ельцина отказаться от его плана по роспуску Думы и запрету КПРФ. Диапазон страстей был достаточно широк: от мягких и вежливых уговоров до разговоров на повышенных тонах с упреками и угрозами в обе стороны.

И Илюшин с Сатаровым, и Черномырдин с Куликовым раз за разом говорили Ельцину одно и то же: затея противозаконна, провальна и кончится для него плохо.

На одном из совещаний Куликов в запале закричал на Барсукова: “Как ты будешь арестовывать руководство КПРФ, если ты даже не знаешь, где оно сидит?!”. На что Барсуков с умным видом сообщил: “Знаю. Вот у меня тут адрес записан: Охотный Ряд, дом 1”. Все, включая Ельцина, были в шоке: это был адрес Государственной Думы.

То есть директор ФСБ не знал, где находится штаб-квартира КПРФ, но при этом готов был буквально сию минуту арестовать её руководство. О том, что для такого ареста не имелось никаких законных оснований, даже и говорить было нечего.

В конце дня Татьяна Ельцина уговорила отца принять Чубайса. Чубайс шёл в кабинет к президенту, как на Голгофу. Уже в приемной он встретил Черномырдина, который весь красный от злости, выходя от Ельцина, сказал ему: “Теперь твоя очередь. Иди!”

Чубайсу терять было нечего: он понимал, что после разгона Думы и отмены выборов всем его усилиям придет конец, с демократией в стране будет покончено, да и рыночные реформы будут уже ни к чему – к власти в России придёт ограниченная группа силовиков, которые искренне не понимали необходимости ни демократии, ни реформ. Ельцин, сам того не зная, превратится в заложника этой группы и станет просто декорацией для захватившей власть хунты.

Сквозь плохо закрытую дверь было слышно, что Чубайс просто орал на Ельцина. Ельцин ошеломленно молчал, не имея возможности вставить даже слова. Чубайс кричал ему, что он губит себя, дело, ради которого он работал последние десять лет, страну, свою команду и будущее России. Он убеждал президента в том, что тот ещё в силах честно выиграть выборы, что не всё было потеряно, и что он, Чубайс, гарантирует ему победу.

Разумеется, Чубайс блефовал: он не мог ничего гарантировать. Но он бил в самое больное место: он дал понять Ельцину, что ни для кого не являлось секретом, что Ельцин просто боялся проиграть выборы. Что главное в ельцинской затее – это перенос выборов президента, а вовсе не “антиконституционность” думского постановления. Что постановление – лишь повод, причём повод слабый и юридически беспомощный. А арест руководства КПРФ задуман отнюдь не из-за думской провокации коммунистов, а для того, чтобы его главный конкурент на выборах оказался в тюрьме.

Ельцин мог выдержать многое. Но не обвинения в трусости. Это была апелляция к его самоуважению, к его эго, к тому, что Ельцин считал в себе самым главным: к смелости и готовности к борьбе. До сих пор Ельцин никогда не давал окружающим сомневаться в своем мужестве.

Его можно было обвинять в чём угодно: в самодурстве, в пьянстве, в ошибках при проведении реформ, в развязывании бессмысленной и кровавой войны в Чечне, но это был первый раз, когда его прямо обвинили в трусости. И при этом дали понять, что всё его окружение это видит.

Чубайс играл ва-банк. И он не оставил Ельцину выхода. Говоря попросту, он “взял его на слабо”. И Ельцин принял решение. Прощаясь, он сказал Чубайсу: “А Вы, Анатолий Борисович, тоже много ошибок при приватизации допустили!”. (Все знали, что Ельцин никогда не матерился и всегда к подчинённым обращался на “Вы” и по имени-отчеству. Эту привычку он выработал ещё в молодости и никогда ей не изменял).

Больше к идее роспуска Думы и отмены выборов президента Ельцин не возвращался. Тема для него умерла, и все сделали вид, что ничего особенного не произошло. Сотрудники МВД заявили, что никаких взрывных устройств обнаружить им не удалось, и покинули здание Думы. Наутро, в понедельник 19 марта, депутаты, как обычно, пришли на свои рабочие места.

На этот же день была назначена встреча Ельцина с ведущими представителями российского бизнеса.

На встречу с Ельциным пришли Чубайс, Березовский, Гусинский, Ходорковский, Потанин, Смоленский и Виноградов. Последовательно выступили Березовский, Чубайс, Гусинский и Потанин. Говорили они все примерно одно и то же, но больше и содержательнее всех выступали Чубайс и Березовский. Остальные лишь в разных формах подтверждали то, что они сказали вначале.

А сказали они, что штаб Сосковца морочил Ельцину голову. Что ситуация была критической, и что если всё будет продолжаться так, как шло, то Ельцин гарантированно проиграет выборы. Что нужно было резко изменить весь ход его предвыборной кампании, и что они, бизнесмены (вместе с приглашённым ими в качестве менеджера Чубайсом) готовы были этой кампанией заняться. Но для этого им была нужна поддержка Ельцина и его понимание того, что другой альтернативы у него попросту нет.

Ельцин поначалу пытался возражать, но Чубайс и Гусинский показали ему результаты независимых социологических исследований, из которых вытекало, что рейтинг Ельцина в феврале действительно слегка подрос на сообщениях о том, что он собрался участвовать в выборах, но потом встал, а теперь начал опять снижаться.

Более того, те поездки по стране, которые Ельцину запланировал штаб Сосковца, организованы были настолько плохо и бездарно, что в результате они снижали, а не повышали президентский рейтинг. И в такой ситуации лучше было эти поездки вовсе отменить, поскольку они лишь отнимали у него время и силы. И возобновить их стоило лишь после того, как будет выработан эффективный план такого рода мероприятий.

Конечно, в результате этой встречи Ельцин не стал принимать какого-то конкретного решения. Это было не в его правилах. Но по воспоминанием всех, кто был в тот момент близок к нему, он серьёзно задумался над тем, как ему поступить. После долгих раздумий он назначил на 23 марта большое совещание с участием Черномырдина, Лужкова и всего штаба Сосковца. Кроме этих государственных чиновников на совещание были приглашены не имевшие никаких постов Чубайс, заместитель Гусинского по СМИ Игорь Малашенко и президентская дочь Татьяна.