Пока Березовский с Чубайсом формировали свою команду, Ельцин действовал по заранее намеченному плану и 15 февраля, будучи с визитом в Екатеринбурге, наконец, публично объявил о своём решении баллотироваться в президенты. Через несколько дней была обнародована информация о том, что он сформировал свой избирательный штаб во главе с Сосковцом (до этих пор штаб существовал неформально).

Таким образом, в окружении Ельцина одновременно начали функционировать два штаба: один официальный, во главе с Сосковцом, а второй – самодеятельный, во главе с Чубайсом. Разделились между этими штабами и два главных члена Президентского клуба: Коржаков, разумеется, поддерживал штаб Сосковца, а Юмашев (тоже разумеется) – штаб, созданный Березовским.

В штабе Сосковца никто (включая его самого) толком не знал, как проводить такого рода кампанию. Поэтому Сосковец начал работать по старинке: задействовав административный ресурс. Он стал названивать в региональные администрации и директорам заводов и требовать от них оказать поддержку Ельцину и агитировать за него граждан и в регионах, и трудовых коллективах. В одном из своих тогдашних интервью он простодушно выдал тот метод, с помощью которого он собирался привести Ельцина к победе: “Общественное начало работы сочетает все возможности влияния правительства на ход избирательной кампании”. Как написала по этому поводу “Общая Газета”: “Не очень по-русски, но в общем, понятно”.

Уволенный Ельциным бывший глава его администрации Филатов был взят Сосковцом в качестве заместителя штаба – для того, чтобы он “окучивал демократов”. Филатов рьяно взялся за эту работу и начал её с того, что набрал кучу именитых россиян, которые начали высказываться в поддержку Ельцина.

Кроме этого, он принялся уговаривать различные демократические движения поддержать Ельцина. Вокруг кандидатуры действовавшего президента Филатов намеревался объединить “Демократическую Россию”, социал-демократов, республиканцев, Христианско-демократический союз, “Общее дело” Ирины Хакамады и даже “Партию экономической свободы” Константина Борового (неистового обличителя Кремля).

Но это всё были партии-лилипуты. Настоящую борьбу нужно было вести за поддержку крупнейшей в тот момент демократической партии – “Демократического выбора России” Гайдара (ДВР).

Но уставший от бесконечных ельцинских сдач Гайдар громко хлопнул дверью, заявив, что его расставание с президентом – “окончательное и бесповоротное”. Более того, на ближайшем съезде ДВР в мае, партия (после отказа Бориса Немцова) собиралась выдвинуть в президенты Виктора Черномырдина. И даже обратилась к нему с призывом “не уклоняться от оказанной чести”.

Чубайс подошёл к делу по-другому. Во-первых, была организована социологическая группа во главе с руководителем фонда “Общественное мнение” Александром Ослоном. Во-вторых, в штабе появился Игорь Малашенко – ближайший соратник Гусинского и прекрасный медиаменеджер. В-третьих, Юмашев привёл в штаб к Чубайсу (который стыдливо называли “Аналитической группой”) дочь Ельцина Татьяну (которая была одновременно и членом штаба Сосковца) и первого помощника президента, ещё свердловского его коллегу Виктора Илюшина. У “Аналитической группы” появился прямой контакт с Ельциным помимо Коржакова.

Штаб Чубайса (давайте для простоты будем называть его так, хотя мы понимаем, что помимо руководителя штаба Чубайса, важную роль там играли Березовский, Юмашев, Татьяна Ельцина, Гусинский, Малашенко и другие) разворачивал свою деятельность неторопливо и основательно, и первое время штаб Сосковца не видел в нём конкурента. Поэтому весь остаток февраля и середину марта они функционировали параллельно, не мешая друг другу.

Удивительно, но после того, как Ельцин официально объявил о своём выдвижении, его рейтинг начал расти. Некоторые объясняли это особенностями российского менталитета. Ведь не секрет, что в России люди испытывают некий трепет не к человеку, а к должности, которую он занимает. Стоит самому зряшному клерку занять высокую должность, как публика тут же начинает приписывать этому человеку несвойственные ему интеллект, мужество или даже коварство.

До тех пор, пока все были уверены в том, что Ельцин в этот раз не будет баллотироваться в президенты, его и не рассматривали как возможного кандидата. Но как только он заявил о своём желании участвовать в выборах, у него сразу появился гандикап перед остальными участниками “забега”.

Это преимущество объяснялось исключительно той должностью, которую он в этот момент занимал. И рост его рейтинга с 3% до почти 15% к началу марта многие наблюдатели объясняют именно этим. “Магия трона” дала Ельцину верных 10% роста рейтинга почти безо всяких усилий.

Хотя, возможно, сыграла свою роль и административная накачка, которую устроил Сосковец. Разумеется, возможности такого прямого использования административного ресурса для целей повышения популярности политика сугубо ограничены, но, тем не менее, они не нулевые. И какой-то прирост рейтинга простой обзвон региональных начальников и директоров заводов даёт. Но вряд ли этот метод ведения избирательной кампании мог бы привести Ельцина к победе.

Поднявшись до 15%, рейтинг Ельцина снова встал, и никакие усилия избирательного штаба Сосковца не могли поднять его выше. А этого было явно недостаточно, поскольку к тому моменту рейтинг Зюганова колебался в промежутке между 25 и 30%. А в спину Ельцину дышал Явлинский. В инерционном сценарии у Ельцина был риск вообще не выйти во второй тур. А даже если бы он и вышел, то почти гарантированно проиграл бы этот второй тур Зюганову.

В частных разговорах Коржаков и его друг Барсуков не скрывали, что вся эта затея с выборами им не нравилась. Они не видели в ней какого-то особого смысла, считали, что вся эта возня только отвлекала Ельцина от дела, и было бы лучше, если всё оставалось бы как есть ещё минимум пару лет. Они сумели внушить Ельцину мысль, что ему нужны были ещё два года, чтобы Россия вышла на путь устойчивого развития, и вот тогда уже можно было бы спокойно проводить все эти избирательные кампании, выборы, плебисциты, референдумы и прочие “всенародные голосования”.

Начиная с марта Ельцин, как сомнамбула, твердил, “Мне нужно ещё два года, мне нужно ещё два года…” Откуда взялась эта мистическая цифра? Почему именно два, а не три и не пять? Непонятно. Возможно, ему казалось, что два года – это половина президентского срока. Немного, но и немало. Затяжка с выборами на два года не вывела бы людей на улицу. Это была та граница, за которую, по ощущениям Ельцина, он мог себе позволить выйти, не вызвав серьёзного политического кризиса уровня осени 1993 года.

Разумеется, Ельцин всё ещё продолжал считать себя лидером демократических и рыночных реформ. Он всё ещё ощущал себя гарантом именно этого направления развития России. Он видел в этом свою миссию, и его харизматичная и сильная натура не хотела капитулировать и отдавать власть тем, кто ему противостоял все эти годы.

И хотя центр упомянутых выше реформ уже давно переместился из кабинета Ельцина в кабинет Черномырдина, а сам Ельцин всё больше становился ширмой для совсем других процессов, и влияли на него люди абсолютно других убеждений, внутреннее его уверенность в том, что он демократ и рыночник была непоколебима.

Ельцин и его команда силовиков чувствовали, что всё медленно, но верно шло к будущему его летнему поражению. И они не видели возможности радикально изменить этот негативный для них тренд. Подспудно в их головах утвердилась мысль, что выборы нужно либо вовсе отменить, либо, как минимум, передвинуть на несколько лет. В основном фигурировала цифра в два года.

Такие настроения президентского штаба не могли оставаться незамеченными. Помощники (Илюшин, Сатаров и другие) докладывали Ельцину о том, что Сосковец не знал, как вести такого рода избирательную кампанию, не понимал, зачем она, и исчерпал себя как руководитель штаба. 40% подписей, которые он собрал для выдвижения Ельцина в качестве кандидата в президенты, неизбежно будут признаны браком, с мест постоянно шла информация об административном давлении на работников заводов с целью принудить их отдать голоса за Ельцина, и таким путём кампания будет с треском проиграна.

Ельцин внешне никак на это не реагировал, но в какой-то момент устроил Сосковцу публичную выволочку, обвинив его ни много ни мало в том, что тот “ходит царём по Белому дому”. Вряд ли это было вполне справедливо, но так Ельцин выплеснул на него всю ту тревогу, в которой к середине марта находилось его окружение, и которая неизбежно передалась и ему.

Долго так продолжаться не могло. Назревал кризис. По Москве поползли слухи один ужаснее другого. “Сосковец с Коржаковым сговорились с Зюгановым и сдают ему Ельцина”, “Ельцин с Коржаковым задумали государственный переворот”. “Ельцин откажется от участия в гонке и выдвинет Черномырдина” и так далее. Страна замерла в ожидании чего-то драматического и масштабного.

И этот момент настал. 15 марта Государственная Дума приняла постановление “О юридической силе для Российской Федерации – России результатов референдума СССР 17 марта 1991 года по вопросу о сохранении Союза ССР”.

Помимо признания того, что результаты этого референдума по-прежнему имели юридическую силу, там был пункт 2 о том, “что должностные лица РСФСР подготовившие, подписавшие и ратифицировавшие решение о прекращении существования Союза ССР, грубо нарушили волеизъявление народов России о сохранении Союза ССР, выраженное на референдуме СССР 17 марта 1991 года”.

И пункт 3 о том, “что Соглашение о создании Содружества Независимых Государств от 8 декабря 1991 года, подписанное президентом РСФСР Б.Н.Ельциным и государственным секретарем Г.Э.Бурбулисом и не утверждённое Съездом народных депутатов РСФСР – высшим органом государственной власти РСФСР, не имело и не имеет юридической силы в части, относящейся к прекращению существования Союза ССР”.

Это была явная провокация со стороны коммунистов. Реализовать это постановление было невозможно, поскольку полной утопией было воссоздать вновь Союз ССР. Да и юридически это было абсолютно беспомощно, поскольку, если СССР по-прежнему существовал, то нелегитимной оказывалась сама Государственная Дума, принявшая это постановление.

И хотя всем было ясно, что коммунисты в ходе избирательной кампании попросту провоцировали Ельцина на какие-то неадекватные действия в надежде, что его необдуманные шаги каким-то образом повысят их рейтинг (или снизят рейтинг Ельцина), провокация удалась на славу: Ельцин пришёл в бешенство и собрал всех силовиков в Кремле.

Часть 3

А тем временем в Чечне война шла полных ходом. Рано утром 4 февраля со всех концов Чечни в сторону Грозного двинулись колонны безоружных мирных жителей, в основном стариков, женщин и детей. Хотя по всей Чечне (а особенно вокруг Грозного) стояли блокпосты внутренних войск, которые не пускали людей в город, десятки тысяч чеченцев всё-таки проникли к его центру, где стоял сгоревший остов президентского дворца.

Разместившись на площади перед дворцом, митингующие разбили палатки и объявили бессрочный митинг с требованием немедленного прекращения боевых действий и вывода всех российских войск из Чечни. По разным оценкам на площади собрались от 20 до 50 тысяч человек.

По приказу Завгаева площадь была немедленно оцеплена внутренними войсками. Российское военное командование в Грозном обратилось к митингующим с требованием разойтись. Периодически военные хватали кого-то из митингующих и увозили в неизвестном направлении. Женщин избивали, а мужчины (старики) пропадали без следа.

Митинг продолжался неделю. Но после того, как российские силовики начали обстреливать протестующих из автоматов и гранатометов, и появились первые жертвы среди мирного населения, Дудаев обратился к народу с просьбой прекратить митинг и разойтись. Только после этого митинг прекратился.

Мы уже писали, что после покушения на генерала Романова столкновения между федеральными войсками и чеченскими боевиками случались всё чаще и чаще. Но они носили стихийный характер, происходили спорадические стычки, спровоцированные то одной, то другой стороной. Это нельзя было назвать спланированными операциями.

Но к началу марта война приняла совсем другой оборот. 6 марта по приказу Дудаева в рамках операции, разработанной Масхадовым, отряды чеченцев под командованием Руслана Гелаева, Шамиля Басаева, Асланбека Исмаилова и других, прорвав полицейские блокпосты, ворвались в Грозный и почти полностью захватили его. Это была месть за разгон мирного митинга.

Командование внутренних войск, не сумев справиться с нападавшими, запросило помощь армии. Грачёв и командующий в тот момент армейскими подразделениями в Чечне генерал Тихомиров вынуждены были перебросить часть войск из горных районов обратно в Грозный.

К вечеру 9 марта основную часть дудаевских боевиков удалось выдавить из Грозного. Но окончательно бои закончились лишь 12 марта. Грачёв в эти дни был вне себя от ярости: внутренние войска МВД совместно с агентурой и оперативниками ФСБ в очередной раз (как до этого в Будённовске и Кизляре) прозевали атаку чеченцев и оказались полностью к ней не готовы.

В этот раз ситуацию удалось спасти только потому, что вмешалась армия. Но это стоило ей очередной паузы в горных операциях и снова (как и в мае прошлого, 1995 года) дало возможность чеченцам перегруппироваться и ускользнуть от наступавших армейских частей. В горах надо было опять начинать всё сначала: с разведки и выяснения, где же теперь находились подразделения противника.

Первое совещание по поводу скандального постановления Государственной Думы Ельцин провёл 16 марта. На нём присутствовали Барсуков, Коржаков и Сосковец. Ельцин без обиняков сообщил им, что Государственная Дума перешла все мыслимые границы, и настало время её распустить, а коммунистическую партию (КПРФ) – запретить. Ну и, раз пошло такое дело, то и выборы президента перенести на пару лет. Не время сейчас выборы проводить. Особенно после роспуска Думы. Разумеется, он не встретил никаких возражений.