Ельцинская трансформация не осталась незамеченной. 22 января на НТВ в эфире у Евгения Киселева (программа “Герой дня”) выступил Егор Гайдар, который от имени своей партии, от своего имени, от имени Отто Лациса и Сергея Ковалёва призвал Ельцина не выставлять свою кандидатуру на выборах президента. Он также заявил (уже вполне официально), что он и его сторонники более не поддерживали Ельцина и переходили к нему в оппозицию.

2 февраля в швейцарском Давосе начался традиционный ежегодный международный экономический форум. Из России на него приехали 70 человек. Главной российской звездой Давоса был руководитель КПРФ и главный соперник Ельцина на президентских выборах – Геннадий Зюганов.

На выступление Зюганова собрались руководители крупнейших западных компаний, нобелевские лауреаты по экономике, ведущие политики и, разумеется, российские бизнесмены. Зюганов презентовал публике экспортный вариант своей программы. Он пытался представить себя как обычного социал-демократа, неотличимого от своих европейских коллег из левого лагеря. Социально-ориентированная рыночная экономика, высокие налоги, поддержка профсоюзов, права трудящихся, государственный контроль и, если необходимо, то и национализация крупной индустрии и инфраструктуры, – всё это не было чем-то таким, что могло всерьёз напугать западный капитал.

Такого рода колебания были привычными для западной политики. На смену правым политикам всегда приходили левые и наоборот. К тому же, за несколько месяцев до этого, 19 ноября, в Польше президентские выборы выиграл лидер польских социал-демократов (наследников польских коммунистов – Польской объединённой рабочей партии) Александр Квасьневский. И выиграл он у символа польской борьбы с коммунизмом и лидера “Солидарности” – Леха Валенсы.

И ничего страшного не произошло. По Варшаве не ездили воронки, людей не тащили в застенки охранки, у них не отнимали собственность, не вводили ценового регулирования и карточного распределения. Напротив, Квасьневский продолжил политику интеграции Польши в Европу, рыночные преобразования и, в конечном итоге, привёл Польшу в ЕС и НАТО.

Западным наблюдателям казалось естественным, что после периода радикальных правых реформ, после “бури и натиска” капитализма, в России (как и в любой нормальной европейской стране) должен настать период некоего левого “ренессанса”, когда больше внимания уделялось бы заботе о малообеспеченных гражданах, социальных программах и прочей левой тематике. Именно такими глазами они и смотрели на Зюганова. А Зюганову хватило ума именно так себя в Давосе и презентовать.

Выступавший после Зюганова Явлинский не оставил после себя никакого впечатления. Он, как обычно, много критиковал и власть, и коммунистов, и НДР, и КПРФ, но сам ничего конкретного не предлагал, а был “за всё хорошее, против всего плохого”. Наблюдатели заметили, что он критиковал Ельцина даже сильнее, чем Зюганов.

Явлинский пообещал объединить все “антитоталитарные” силы России и стать единым кандидатом от этого блока. Но так и не объяснил, кто в него войдет, кроме его партии “Яблоко”. Забегая вперед, скажем, что он так этот блок и не создал.

Слушатели даже не смогли толком понять какую политику он предлагал: продолжение рыночных реформ или их сворачивание. Левую политику – или правую. Это была традиционная для него роль резонёра, которая не могла принести ему удачи на президентских выборах, поскольку такого рода позицию всегда поддерживает не больше 10% электората.

Возможно, эта предвыборная тактика хороша для парламентских выборов, где всякий результат выше 5% считается удачей. Но на президентских выборах, когда набрать нужно больше половины голосов избирателей, этот подход обречён на поражение. Именно это, слушая Явлинского, и поняли ведущие российские бизнесмены. Им стало совершенно ясно, что у Зюганова он президентские выборы выиграть не сможет, и делать на него ставку нельзя.

Борис Березовский первым решил действовать. Вот как об этом он рассказывал в интервью “Коммерсанту”: “Я тогда поймал себя на мысли, что очень хорошо помнил все те слова, которые Зюганов произносил. Всю эту околесицу, лишённую смысла, логики. Мне казалось, что всё это безвозвратно осталось в прошлом, что всеми жизнями за коммунистический эксперимент уже заплачено. Но самым шокирующим был энтузиазм, с которым ему внимали крупные западные бизнесмены и политики. Они уже сделали свою ставку. Исторический опыт им ничего не подсказывал….

Я вернулся в свой номер в гостинице Sun Star Park Hotel, снял трубку и позвонил Володе Гусинскому. Надо признаться, он немедленно откликнулся на моё предложение встретиться и поговорить. И вполне разделял те эмоции, которые испытывал и я. Это был тот самый момент, когда жёсткая конкуренция, разделявшая нас, отошла на второй план перед той опасностью, которая безусловно нас сплачивала.

Нам не пришлось тратить время, чтобы научиться говорить на общем языке. Взаимопонимание было полным: угроза возвращения коммунистов требует единства противодействия. Гусинский был не единственным, с кем я переговорил в Давосе. Столь же остро чувствовали ситуацию Володя Виноградов, Миша Ходорковский, Чубайс, Явлинский, Лужков.”

Помимо перечисленных Березовский переговорил и с Джорджем Соросом, который не верил в возможность победы Ельцина. По воспоминаниям Березовского, Сорос прямым текстом сказал: “Вы совершаете ошибку, что не уезжаете из России. У меня есть примеры, как отрывали головы людям, которых я знал, и которые цеплялись за свои деньги и оставались в странах, где совершались перевороты. Не заблуждайтесь, мы все прекрасно понимаем, что у вашего президента нет шансов”. Это воспоминание о Соросе подтверждают и Анатолий Чубайс с Михаилом Ходорковским, которые тоже слышали этот его разговор с Березовским.

Чубайс позже, в одном из интервью, вспоминал, что чувствовал себя тогда “омерзительно… Дело даже не самом Зюганове. Он, в принципе, вёл себя объяснимо: хотел нравиться. Омерзительно в том смысле, что десятки моих, я не скажу друзей, но, по крайней мере, товарищей, хороших знакомых из числа крупнейших лидеров западного бизнеса… в целом – здравых людей… в той ситуации настолько, говоря по-русски, прогнулись, настолько облизывали Зюганова, настолько демонстративно танцевали вокруг него, что на это было просто мерзко смотреть.

Да, действительно: это был январь-февраль 1996 года, когда шансы Зюганова на победу были равны почти 100%. Почти всем было понятно, что это безумие: пытаться бороться за Ельцина. Но всё-таки было уж совсем мерзко смотреть на то, как западные лидеры бизнеса мгновенно переориентировались.”

В последний день форума, 5 февраля, Чубайс дал пресс-конференцию. По оценке практически всех присутствовавших он был в тот момент главным, а может и единственным, серьёзным оппонентом Зюганова. Он сравнил то, что говорил Зюганов в Давосе с тем, что было написано в последней программе КПРФ, и с тем, что Зюганов говорил дома, в России.

В частности, Чубайс зачитал выдержку из программы КПРФ, принятой год назад, в которой прямо сказано, что “необходимо возвратить народу и взять под государственный контроль имущество, присвоенное вопреки общественным интересам.” Чубайс саркастически заметил, что “соответствие интересам” будет, очевидно, устанавливаться самими коммунистами. И “мы хорошо знаем эту их практику”.

Далее в программе КПРФ было написано, что “на первом этапе сохранится многоукладность экономики, по постепенно начнут доминировать общественные формы собственности”. Коммунисты же “будут добиваться конфискации и национализации имущества…”

Чубайс также привёл выдержку из интервью самого Зюганова газете “Правда”. В нём лидер российских коммунистов говорил: “заграничные эмиссары из МВФ и прочих мировых финансовых центров ведут себя в России как гауляйтеры, а доллары ударили по российской экономике сильнее фашистских танков и самолётов”. Чубайс при этом заметил, что это был тот же самый Зюганов, который здесь, в Давосе, страстно искал встречи с руководством МВФ и получил её!

Чубайс обратил внимание присутствовавших, что в российской политике были и ещё более радикальные силы. Например, движение Анпилова “Трудовая Россия”, которое вообще стояло на позициях сталинизма. И Анпилов не скрывал, что Зюганов был и их кандидатом тоже.

Одним словом, сказал Чубайс, существовали два Зюганова: “выездная модель” и “для внутреннего употребления”. Один Зюганов призывал западных инвесторов вкладывать деньги в Россию (которую он вот-вот возглавит), а другой Зюганов намеревался у национальных инвесторов собственность конфисковывать.

Чубайс предупредил всех западных инвесторов, что политика, которую намеревался проводить Зюганов, неизбежно приведёт к кровопролитию. И если эти инвесторы поверят Зюганову, то тогда они должны будут разделить с ним ответственность и за это кровь.

Первым, с чего, по мнению Чубайса, начнёт Зюганов, будет установление контроля над СМИ. “Ибо его система двойных стандартов не может существовать в условиях свободы слова”. В заключение своего выступления, Чубайс назвал Зюганова “обычным коммунистическим лжецом”, призвал не верить ни одному его слову и оценил очень высоко шансы на коммунистический реванш в России.

Отвечая на вопросы, Чубайс коснулся и своей отставки. Он не стал скрывать, что у него были разногласия с той политикой, которую в последнее время хотел проводить Ельцин. Он говорил о том, что принят ряд расходных решений, на которые не было денег. Прежде всего – это были расходы на Чечню, точнее, на войну в ней. А это составляло около 10% всех расходов бюджета. Это означало, что нужно было резко сократить другие расходы, которые и так уже были снижены ниже допустимых пределов. Из-за бюджетного кризиса мог рухнуть рынок ГКО. А неизбежный за этим банковский кризис приведёт к коллапсу всей финансовой системы.

Хотя он прямо об этом не сказал, причина его отставки стала всем понятна: его отставки требовали у Ельцина силовики, которым казалось, что Чубайс – это единственное препятствие между ними и бюджетными деньгами. И что без Чубайса с одним Черномырдиным они легко бы сладили. А Ельцин в этом вопросе занял сторону силовиков.

Уже на форуме, в Давосе, Березовский активно начал встречаться со всеми крупными российскими бизнесменами, которые туда приехали. Мы уже писали, что он встретился с Гусинским, который к тому времени уже обладал заметным влиянием в медиапространстве. Помимо канала НТВ, который, правда, тогда вещал ещё в дециметровом диапазоне (но уже имел большую аудиторию), у него в собственности была радиостанция “Эхо Москвы”, популярная тогда газета “Сегодня” и еженедельник “Семь дней”.

Помимо Гусинского он встретился с Ходорковским (Юкос), Виноградовым (Инкомбанк), а позже, уже в Москве, – с Потаниным (Онэксимбанк), Фридманом и Авеном (Альфа-групп), Смоленским (банк Столичный) и некоторыми другими бизнесменами. Он даже встретился с Явлинским и Лужковым.

Но главная встреча у него была всё-таки с Чубайсом. Вот как сам Березовский описывает весь контекст этой встречи: “...Я видел слабость Ельцина, слабость реформаторов в целом, которые были уже неспособны противостоять напору «левых». Они, по существу, проиграли в 1996-м битву за власть. Но оставались люди, и я в том числе, которым было что терять. Быть может, и жизнь. И тогда именно я инициировал союз реформаторов и “олигархов”, и этот союз помог одержать победу. Реформаторы одни, сами по себе, были не в состоянии победить Зюганова. А “олигархи” в одиночку тоже были не в состоянии победить Зюганова. Только их союз обеспечил победу….

….Гусинский был не единственным, с кем я переговорил в Давосе. Столь же остро чувствовали ситуацию Володя Виноградов, Миша Ходорковский, Явлинский, Лужков. Чубайс, жёстко прокомментировавший на своей знаменитой пресс-конференции восторги по поводу так называемого обновлённого коммунизма, выразил то, о чём все мы думали. Чубайс тогда был практически не у дел, получил, правда, несколько предложений и обдумывал их. И всё же мне показалось, что ему с сожалением приходилось обдумывать эти предложения.

Я встретился с Чубайсом с глазу на глаз. Потом, наверное, он разговаривал и с другими. Я тогда предложил ему попытаться создать некую группу из нас. Даже не то чтобы группу. Я просил объединить нас. Мы все ему доверяли. Я имею в виду финансовую элиту. Мы точно знали, что со всеми нами у него были абсолютно формальные отношения, когда он был на государевой службе. Наверное, это было главным – мы не сомневались в его порядочности. Плюс ум, сила, организаторские способности. Он был единственной и единодушно выбранной фигурой. И нужно сказать, у Чубайса действительно есть способности. Может быть, он не лучший генератор идей, но что касается анализа, он это делает точнее и быстрее других.

Он мгновенно воспринял то, о чём мы говорили, сказал, что это потрясающе интересно. Потом спросил: «Вы это серьёзно?» Я сказал, что серьёзно. Он обещал, что будет над этим думать – объединить нас всех, чтобы создать, скажем так, интеллектуальный центр, противостоящий оппозиции. Так что новый интеллектуальный центр начал складываться в Давосе.”

Вернувшись в Москву, Березовский развил бурную деятельность. Во-первых, он встретился с Коржаковым и рассказал ему о своём замысле по объединению крупных бизнесменов для поддержки Ельцина. Разумеется, он также рассказал, что теперь Гусинский – их союзник, и прежней вражды нет. Коржаков удивился: “Как же ты можешь сегодня просить убить человека, а завтра дружить с ним?” (Кстати, из этой фразы Коржакова можно хорошо понять, какие нравы царили в Президентском клубе, пусть даже на чисто вербальном уровне).

Удивившись, Коржаков, тем не менее, не стал мешать Березовскому. Скорее всего, он не придал значения этому проекту и считал свою позицию рядом с Ельциным непоколебимой. Его картина мира была проста и понятна. Есть избирательный штаб Ельцина. Его возглавляет Сосковец. Ельцин, уволив Козырева, Филатова и Чубайса, уже определился со своей командой. Это были близкие и понятные Коржакову люди типа Егорова. Представить себе, что что-то может радикально измениться, он не мог. Впрочем, тогда никто и не предполагал, что такие изменения станут реальностью.