Я работал в правительстве Черномырдина начиная с августа 1993 года. Но пока я работал в должности заместителя председателя Госкомимущества, я имел мало влияния и был всего лишь свидетелем того, что происходило со страной и с нашим героем. Свидетелем я был, правда, хорошо осведомленным и находящимся близко к эпицентру, но все же по большей части - свидетелем.

Однако, после ухода в бессрочный отпуск Сергея Беляева, я был назначен и.о. председателя Госкомимущества и с этого момента стал непосредственным участником очень многих событий. Я не пытаюсь преувеличивать свою роль в том, что происходило со страной, но и уходить от острых вопросов и пытаться выдавать себя за статиста - тоже не собираюсь.

Я долго думал как сохранить стройность и выбранный с самого начала способ изложения и при этом рассказать о себе и своем участии в тех или иных событиях. И я решил, что буду писать о себе так же как и об остальных героях этой книги - в третьем лице. Я постараюсь сохранить максимально возможную в таких обстоятельствах объективность. Но заранее прошу прощения, если вам, дорогие читатели, покажется, что я, тем не менее, слишком пристрастен и необъективен. Согласитесь, в описании самого себя наивно рассчитывать на то, что это удастся в полной мере.

Но это все-таки лучше, чем ломать уже выбранную стилистику и переходить от книги-хроники к книге-мемуару. Все таки главный герой этой книги не я и выделять себя отдельным авторским “я” по сравнению с другими персонажами этой книги мне кажется неверным. Это смещает акценты и меняет жанр. Итак, с этой оговоркой, пожалуй продолжим наше изложение.

За несколько дней до того, как Ельцина свалил инфаркт, ему на стол легли бумаги, разработанные рабочей группой, которую создали решением правительства после известного выступления Потанина на его заседании. Это группа (возглавляемая Потаниным и Кохом) разработала необходимые документы, включая проект указа президента, позволяющие закладывать находящиеся в государственной собственности акции в обмен на кредиты.

Россия (а до этого - Советский Союз) к тому моменту уже девять лет находилась в тисках жесточайшего экономического кризиса. И если первые несколько лет, начиная с 1986 года (когда обвалились цены на нефть) кризис еще только набирал обороты и его сила как-то компенсировалась накопившимся за годы нефтяного благополучия жирком, то, когда этот жирок исчез, он ударил по стране во всю мощь. Цены на нефть годами не поднимались выше 20 долларов за баррель и они едва покрывали себестоимость нефти. Валютные запасы были на нуле, а бюджет был в десять раз меньше нынешнего. И тут, ко всем этим трудностям, Ельцин добавил еще и войну в Чечне.

Тот, кто следит за динамикой цен на нефть, знает, что такого длительного периода низких цен не было никогда в истории ни до, ни после этого страшного периода. И разумеется все эксперты (включая Черномырдина), были убеждены, что они вот-вот пойдут наверх. Так было всегда и не было никаких причин думать, почему в этот раз должно быть по другому. Цены и раньше иногда падали, но никогда не оставались такими низкими больше нескольких месяцев.

Поэтому многие в правительстве относились к необходимости закладывать акции крупных предприятий проще, чем к продаже: появяться деньги - вернем кредиты и акции вернутся к государству. Никто тогда не мог себе представить, что цены на нефть станут устойчиво выше 40 долларов за баррель лишь на рубеже 2003 - 2004 годов. Всем казалось, что прошедшие девять лет низких цен - это более, чем достаточно даже для такого подвижного и малопредсказуемого рынка, как рынок нефти.

Разумеется, левая оппозиция (коммунисты и аграрии) в Государственной Думе смотрела на этот вопрос иначе. В преддверии декабрьских выборов, она старалась максимально ослабить действующую власть, с тем чтобы на ее критике получить подавляющее большинство в парламенте. А после этого - триумфально выиграть президентские выборы.

Первый бой был дан при обсуждении бюджета. Оппозиция заняла четкую позицию: хотите чтобы мы проголосовали за бюджет? Нет проблем. Тогда принимайте нашу программу многомиллиардных субсидий сельскому хозяйству и запретите приватизацию нефтяной промышленности.

Одновременно, коммунисты потребовали установить задание по доходам от приватизации в размере совершенно нереальных 5 млрд. долларов.

Это была ловушка: не продавая акции нефтяных компаний выполнить такое задание было невозможно. Но мало этого, они потребовали прямо в законе о бюджете запретить в приватизации любых более-менее крупных предприятий участие иностранных инвесторов, называя это “распродажей Родины”. Их цель была ясна: тем самым они хотели похоронить даже самые призрачные надежды на то, что от приватизации удасться получить какие-то значимые суммы.

Правительство встало перед выбором: отказаться от предложений коммунистов и аграриев и жить без бюджета. Теоретически, действующее законодательство предусматривало такую возможность. Это называлось “Временное управление бюджетом”. В соответствии с этим правилом, Минфин обязан был выделять финансирование на каждый месяц 1995 года не больше, чем 1/12 доходов прошлого, 1994 года.

Это было абсолютно нереально. Во-первых, потому что инфляция в 1994 году составила 500%, а в 1995 году 280% и цифры в бюджете 1994 года были совершенно другого масштаба, чем в 1995 году.

А во-вторых, потому, что бюджет 1994 года не предусматривал тех очевидных особенностей, которые имеет бюджет воюющей страны. Невозможно вести финансирование войны по бюджету мирного времени. Это банальность.

Нарушение же правила “Временного управления бюджетом” являлось уголовным преступлением и квалифицировалось как растрата государственных средств и злоупотребление служебных положением.

Не было никаких сомнений в том, что доблестные правоохранительные органы с усердием взялись бы за правительство, получи они от депутатов сигнал о таком грубейшем нарушении бюджетной дисциплины. Такого рода деятельность была для них намного более привлекательной и безопасной, чем борьба с терроризмом и сепаратизмом в Чечне и не только там.

Уже к марту Черномырдин и Чубайс, понимая, что у них нет другого выхода, приняли все условия оппозиции и бюджет был принят со всеми этими фантастическими поправками.

Единственное, что удалось отбить, это прямой запрет на участие иностранных инвесторов в приватизации промышленности. Это было бы прямым нарушением договоренностей с МВФ.

Запрет на участие иностранных инвесторов в приватизации в явном виде не был записан в законе о бюджете, но об этом так много говорилось со всех трибун, что любой мало-мальски знакомый с политической ситуацией в России иностранный инвестор вряд ли решился бы на какие-то серьезные инвестиции в российские активы в 1995 году.

Посудите сами: кто вложит свои деньги в страну, которая ведет войну, в которой, судя по многочисленным опросам общественного мнения, коммунисты вот-вот выиграют сначала парламентские, а потом и президентские выборы и в которой парламент изо дня в день придумывает все новые и новые ограничения на иностранные инвестиции?

Причем тогда, в 1995 году, речь шла не о беззубых коммунистах, которые больше напоминают европейских социал-демократов. Тогда это были коммунисты старой, советской закалки. На их знаменах были написаны лозунги о примате государственной собственности и зловредности частной, о происках американского империализма, угрозах НАТО и запрете на “распродажу Родины” иностранцам.

Все эти обстоятельства еще больше подвигли правительство к идее залога акций вместо их продажи. Залог выглядел как временная мера и позволял привлечь в бюджет деньги, заложив акции нефтяных компаний. Действительно: уж коль законодатели запретили их продажу, то почему бы их не заложить?

Единственное условие, которое выдвинули “красные директора” через своих лоббистов (типа Вольского или Потанина) и через своего неформального представителя в правительстве, первого вице-премьера Сосковца, что до тех пор, пока акции находятся у них в залоге, они же ими и голосуют.

Это было для них выгодно: в этих условиях кредиторам нет необходимости сильно заботится о сроках погашения кредитов. Заемщик у них - государство, а покуда оно не вернуло деньги - управление акциями (а через них и предприятием) остается в их руках. Как вернут деньги - так и получат акции назад. Хоть через пять, хоть через десять лет. Даже если к тому времени кредиторы высосут из предприятия все соки.

Разумеется, это было невыгодно правительству: в результате этой схемы они оставляли у руля российской промышленности чрезвычайно неэффективных временщиков, которые не будут заботится о долговременных инвестициях в производство.

Но, во-первых, у правительства не было из чего выбирать, а во-вторых, это создавало стимулы вернуть кредиты как можно быстрее. Тем более (как мы уже писали выше) все эксперты в один голос говорили о том, что цены на нефть не могут долго оставаться такими низкими. А значит были серьезные основания считать, что следующий, 1996 год, в этом отношении будет более успешным, чем этот.

Так или иначе, но пакет документов о порядке кредитовании правительства под залог акций, находящихся в государственной собственности, поступил в администрацию президента как раз накануне ельцинского инфаркта. И покуда Ельцин лежал в больнице, им занялись чиновники его администрации. Прежде всего, его советник по экономическим вопросам, Александр Лившиц.

Главное дополнение, которое сделал Лившиц, заключалось в том, что он четко установил когда у кредитора наступает право продать залог: только со второй половины 1996 года, то есть строго после президентских выборов. Эта правка резко перевела дискуссию о залоге акций из экономической сферы в политическую.

В последствии, все наблюдатели обвиняли правительство том, что они покупали лояльность крупного бизнеса ставя его перед фактом: хочешь получить акции в собственность - помогай победить на президентских выборах нашему кандидату (по умолчанию предполагалось, что это будет Ельцин, хотя в тот момент он еще никак не обозначил своего желания участвовать в выборах).

Это обвинение в “игре на Ельцина” подогревалось еще и постоянной критикой приватизации со стороны коммунистов. У всех тогда сложилось впечатление, что приди коммунисты к власти и они сразу снова заберут все в государственную собственность. И коммунисты мало того, что не торопились разубеждать публику, так еще периодически делали заявления о необходимости национализации.

Вторая правка состояла в том, что он предложил ограничить срок действия указа только 1995 годом. Это было тоже сугубо политическое решение: в администрации президента хотели закончить с этим делом до того, как начнется президентская кампания, поскольку резонно полагали, что противники Ельцина воспользуются ею как поводом для очередного раунда обвинений Ельцина в “распродаже Родины”.

Но эта правка была совершенно неприемлема с экономических позиций. Действительно: когда кредитор знает, что государству остро нужны деньги и при этом оно может воспользоваться возможностью взять их под залог своих акций только до конца текущего года, его оптимальная стратегия состоит в том, чтобы оттянуть процесс до последнего, а потом поставить государство перед фактом: либо бери столько, сколько я предлагаю, либо не получишь ничего, поскольку “двери закрываются”.

Правительство (конкретно Кох и Чубайс) пытались убедить Лившица отказаться от его предложения. Но, он был непреклонен. Видимо, это было условие, которое он лишь озвучивал. Реально же это была позиция всей президентской команды, а именно - Президентского клуба.

И третья правка была совершенно скандальной: Лившиц предложил прямо написать в указе о том, что в программе кредитования правительства под залог акций не могут принимать участие иностранные инвесторы. Все, что с таким трудом Черномырдину и Чубайсу удалось отстоять в борьбе с оппозицией в Думе, было разом перечеркнуто в администрации президента.

Теперь правительству необходимо было воевать на два фронта: и с оппозицией в Думе и с бюрократами а администрации президента. Ситуация осложнялась еще и тем, что сам Ельцин был недоступен и не было никакого “рефери”, который мог бы разрешить такой спор.

Скоро стало ясно, что либо указ ляжет на стол президента в той форме, в которой его готова согласовать администрация президента, либо его не будет вовсе. Все аргументы правительства о катастрофическом дефиците средств и плачевном положении воюющей армии не производили на чиновников ельцинской администрации никакого впечатления: они отвечали, что финансирование государственных расходов - это проблема правительства, а они решают политические задачи и готовят президенту на подпись документы с единственной целью его не “подставить” и не могут нести ему “сырые бумаги”.

Технической стороной “проталкивания” этих бумаг в Кремле занимался Кох. Он постоянно докладывал Чубайсу и Черномырдину о возникающих проблемах, те пытались ему помочь, но все их попытки были по большей части напрасны. К середине августа правительство согласилось со всеми правками администрации президента и указ наконец пошел на подпись Ельцину.

Тем временем в стране разразился банковский кризис. Первый банковский кризис в истории постсоветской России. Схлопнулся рынок межбанковского кредитования. Банки лавинообразно закрывали лимиты друг на друга и к концу месяца многие банки разорились. В этих условиях лишь ограниченное число банков остались способными кредитовать правительство.

Консорциум, который в переговорах с правительством представлял Потанин, разумеется, собирался использовать кредиты входящих в него банков для того, чтобы участвовать в залоговых аукционах. Зачастую это были сами банки либо со стоящими за их спиной “красными директорами”, либо даже и без них. И вот вкупе с правками администрации президента, банковский кризис сильно уменьшил число желающих кредитовать правительство.

И хотя все бумаги по залоговым аукционам давно уже лежали на столе у Ельцина, до них у него все никак не доходили руки. Дело в том, что после инфаркта Ельцина выписали из больницы лишь к концу июля, но по требованию врачей он должен был проходить реабилитационный период в загородном санатории и под строгим контролем врачей. Все медики были категорически против того, чтобы он выходил на работу по меньшей мере до октября.