В результате 30 человек было убито, а 70 ранено. Это были в основном заложники. “Альфа” во время этого штурма потеряла трёх офицеров. По больнице велся шквальный огонь, в том числе из гранатомётов. Внутри здания начался пожар, однако заложникам удалось его потушить.

Вскоре атака захлебнулась, и “Альфа” отступила. Попытка штурма полностью провалилась. Гусев впоследствии дал много интервью, в которых утверждал, что они всё сделали правильно, что Басаев “дрогнул”, и что нужно было попытаться штурмовать больницу ещё раз.

Но всем остальным стало очевидно, что “Альфа” не сможет взять больницу атакой в лоб без больших потерь как среди заложников, так и среди офицеров самой “Альфы”.

После того, как стрельба затихла, Басаев снова отправил всё тех же Чепурину и Костюченко на переговоры к федералам. Размахивая импровизированным белым флагом, сделанным из простыни с нарисованным на ней помадой красным крестом, они добрались до позиций федералов и (вместе со встретившим их на пороге депутатом Рыбаковым) прошли к министру внутренних дел Ерину и передали ему предложение Басаева: в обмен на отказ от новых попыток штурма он готов отпустить беременных женщин и детей. Ерин отверг это предложение и не стал брать на себя обязательств прекратить какие-либо попытки штурма.

Однако в реальности силовики не знали, что им делать дальше. С одной стороны, они хорохорились и пытались изобразить решительность. Но, с другой стороны, они понимали, что если “Альфа” и сможет взять больницу штурмом, то жертв при этом будет очень много. Причём, не только среди штурмующих, но и среди заложников. А брать на себя ответственность за такие жертвы им не хотелось.

Они привыкли к тому, что подобную ответственность брал на себя Ельцин. Как это было, например, в октябре 1993 года в Москве. Но сейчас Ельцин вполне сознательно отсутствовал. И, возможно, именно для того, чтобы самому не принимать таких тяжёлых решений. Знаменитая ельцинская интуиция подсказала ему спасительный выход: уехать за тридевять земель и для ещё большей надежности – напиться. Позвонят по телефону, а им в ответ: “Борис Николаевич отдыхает, беспокоить не будем…” И всё…

Такой тёртый калач, как Черномырдин, всё это хорошо понимал. Он с самого начала теракта пытался взять контроль над ситуацией, отдавая себе отчёт в том, что в какой-то момент все эти генералы могли сдуться и начать искать того, кто принял бы за них непопулярные решения, и за кого они потом смогли бы спрятаться.

Пока у силовиков всё шло хорошо, они и не думали слушаться премьера. Но после провала штурма их непреклонности поубавилось, а бравый Гусев вообще как-то потерялся из виду. И хотя Ерин по-прежнему не готов был расстаться с мыслью об очередном штурме, он уже хотя бы не мешал депутатам проводить какую-то свою линию, которую они пытались выстроить.

Рыбаков, выйдя из кабинета Ерина, тут же пошел к Ковалёву, они связались с Гайдаром, и тот позвонил Черномырдину. Несмотря на всю непростую историю их взаимоотношений, и Черномырдин, и Гайдар были мужественными и ответственными людьми и понимали, что стояло на кону. Черномырдин быстро вник в ситуацию и понял, что у силовиков наступил ступор. И тогда он начал действовать через их голову, напрямую взаимодействуя с Ковалёвым.

Он отправил Ковалёва прямо к Басаеву. С полномочиями от председателя правительства для ведения прямых переговоров. Ковалёв предварительно поговорил с Басаевым по телефону, выслушал его требования и договорился о том, что наутро, 18 июня, он придёт к нему в больницу.

Утром Ковалёв вместе с Рыбаковым, Курочкиным и представителем администрации Ставропольского края Сергеем Поповым вошёл в здание больницы. К ним присоединились журналисты “Известий” Валерий Яков и “Московского комсомольца” Юлия Калинина.

У Ковалёва состоялся первый, очень непростой, разговор с Басаевым. Первоначально Басаев требовал немедленного вывода всех российских войск из Чечни. Однако Ковалёву удалось убедить его в том, что это утопия, и Басаев согласился, что сейчас было бы более реалистичным требовать прекращения огня и начала мирных переговоров.

После этого переговоры споткнулись на вопросе полномочий. Басаев вполне резонно сказал Ковалёву: “Сергей Адамович! Я-то с Вами, может быть, и найду общий язык, но почему я должен поверить, что все эти генералы, что стоят вокруг больницы, вас послушаются?”.

Справедливости ради нужно сказать, что Ковалёв и сам не знал ответа на этот вопрос. Он понимал, что блефует, и полномочия от Черномырдина не являются гарантией того, что генералы будут исполнять его указания.

Он позвонил Черномырдину и честно всё изложил. После недолгого раздумья Черномырдин решил поговорить с Басаевым сам. К тому моменту Басаев и Ковалёв уже написали примерный текст соглашения, который они согласовали. И Ковалёв сумел даже продиктовать его по телефону в секретариат Черномырдина. Около полудня этот текст уже был на столе у премьера, и он его прочёл.

Около часа дня состоялся знаменитый разговор Черномырдина с Басаевым, который вошёл в историю фразой “Шамиль Басаев, говорите громче!” Люди, бывшие в тот момент рядом с Черномырдиным, говорят, что перед этим разговором Черномырдин в очередной раз пытался дозвониться до Ельцина, который к тому времени уже приземлился в Москве. Но его не соединили: “Борис Николаевич плохо себя чувствует после перелёта и прилёг отдохнуть”. Черномырдин прекрасно знал, что означали эти слова, и понял, что ему нужно было действовать самостоятельно.

Нужно сказать, что силовики всё это время изредка постреливали по больнице, и даже когда Басаев отпустил женщин и детей из родильного и детского отделений после разговора с Черномырдиным, эта стрельба не прекращалась.

Весь разговор премьер-министра с Басаевым передавался в прямом эфире по телевидению. Ерин, Степашин, Егоров, Гусев и все остальные генералы узнали о нём непосредственно во время прямого эфира. Для них всё это было – как гром среди ясного неба. Черномырдин не стал ставить их в известность о своих намерениях. Он прекрасно понимал, что они будут ставить палки в колёса и могут даже снова предпринять попытку атаковать больницу, что привело бы лишь к новым жертвам среди заложников.

Черномырдин отнюдь не был беззубым соглашателем и не горел желанием договориться с террористами. Достаточно вспомнить его твёрдую позицию в октябре 1993 года, чтобы понять, что он готов был действовать достаточно жёстко.

Но в тот момент он резонно рассудил, что у силовиков было достаточно времени (четыре дня), чтобы подготовить и провести эффективную операцию по освобождению заложников. У них были все карты на руках, над ними, в силу сложившихся обстоятельств, никто не довлел, и они могли действовать спокойно и профессионально.

Но, если в этих обстоятельствах они не смогли придумать ничего, кроме заведомо провального лобового штурма, то значит никакой надежды на успешность “жёсткого” сценария у Черномырдина уже не было. Особенно – если присовокупить к этому 400 километров рейда басаевской группы по тылам противника и более пятидесяти блокпостов, на которых их даже не удосужились досмотреть.

После разговора с Черномырдиным, переговоры Басаева и Ковалёва пошли быстрее, и к утру 19 июня они согласовали текст соглашения о прекращении войны и решении всех вопросов о статусе Чечни на переговорах. Разумеется, там был и пункт об освобождении заложников.

Прочитав текст соглашения, Черномырдин, несмотря на протесты силовиков, дал Ковалёву поручение подписать его от имени правительства. Силовики, однако, согласились его исполнять только после того, как Черномырдин конфиденциально дал им согласие на попытку уничтожить банду Басаева на пути обратно в Чечню.

Черномырдин, здраво рассудив, что всё равно у них ничего не выйдет, сказал, что умывает руки, что этот вопрос в любом случае находился вне сферы его компетенции, и что, если силовикам нужно было “добро” на такого рода акцию, им следовало обратиться к президенту, хотя для борьбы с террористами им не нужно было ничьих распоряжений: это была их обязанность, и для этого у них были все полномочия. На том они и порешили.

Во двор больницы были поданы семь автобусов и один грузовик-рефрижератор, в который сложили тела убитых боевиков. После этого Басаев сразу отпустил около сотни женщин и детей. Однако, он тут же потребовал, чтобы в обмен на остальных заложников в автобусы к ним сели добровольцы, которые будут сопровождать его банду до самой Чечни – с тем, чтобы автобусы не попытались ликвидировать по дороге.

Тут стало окончательно ясно то, что Черномырдину было ясно ещё накануне: ничего с ликвидацией банды Басаева у силовиков не выйдет, как бы они не храбрились и не делали вид, что у них был какой-то тайный план (что, разумеется, не помешало им до самого конца такой вид делать).

Сразу добровольцами в автобусы пошли депутаты Ковалёв, Осовцов, Борщёв, Бородин, Рыбаков, Молоствов, несколько представителей местной администрации и 12 журналистов. Всего набралось 139 человек. Большинство из них были мужчины из числа заложников и даже одна женщина – Елена Бойченко.

Басаев посчитал, что этого было достаточно, они расселись по автобусам вперемешку с террористами, и только тогда он отпустил всех оставшихся заложников.

Силовики не были бы собою, если бы не попытались запугать добровольцев и тем самым сорвать план Черномырдина-Ковалёва. Они потребовали от всех подписать заявление, что они “добровольно присоединялись к бандитской группе Басаева”.

Это было чревато последующими преследованиями за содействие террористам. Поэтому, разумеется, они отказались это делать. Пришлось снова вмешаться Черномырдину, и всё ограничилось тем, что добровольцы подписали бумагу, в которой “соглашались добровольно сопроводить группу Басаева”.

(Заметим, что ни они из силовиков (включая распиаренную “Альфу”) не вызвался быть добровольцем-заложником. Хотя это именно они пропустили банду Басаева в Буденновск и именно они, а не мирные граждане, в соответствии с присягой должны были рисковать своей жизнью для того, чтобы защитить женщин и детей от террористов.)

Наконец 19 июня в 16:00 колонна тронулась из Будённовска в Чечню. Каждую минуту сидевшие в автобусе террористы и заложники ждали атаки федералов. Но её так и не случилось, несмотря на угрожающие манёвры вокруг колонны.

Первоначально предполагалось, что колонна вернётся в Чечню через Северную Осетию. Но потом маршрут изменился, и она въехала в Чечню через дагестанский Хасавюрт. Уже на чеченской границе, в первом же ауле, боевики покинули автобусы и смешались с толпой мирных жителей, которые восторженно встречали их как людей, принесших Чечне мир. Предоставленные самим себе заложники-добровольцы вернулись в Будённовск лишь к середине дня 21 июня.

Террористический акт в Будённовске длился восемь дней. В его результате погибло 129 человек, а 415 – получили ранения различной тяжести. Ельцин отсутствовал в стране лишь три дня из этих восьми. Но ни в начале, ни в конце он никак не вмешался в операцию по спасению заложников. Все спасенные заложники обязаны своим спасением Виктору Степановичу Черномырдину и Сергею Адамовичу Ковалёву.

Как только всё завершилось, силовики сломя голову побежали докладывать Ельцину свою версию событий. Потом президент заслушал и доклад премьер-министра. 30 июня своим указом Ельцин уволил вице-премьера Егорова, министра внутренних дел Ерина и директора ФСБ Степашина.

Ельцин никогда не высказывал своей оценки того, как разрешился этот инцидент. Мы так и не знаем, почему он уволил своих верных силовиков. То ли потому, что согласился с оценкой их работы, которую дал Черномырдин, то ли потому, что они позволили Басаеву уйти невредимым.

Что больше было по душе Ельцину: ликвидация террористов (пусть и ценой огромных жертв среди заложников) или сохранение жизни заложников любой ценой – мы так никогда и не узнаем.

Одно мы знаем точно: военные действия в Чечне прекратились, и уже 19 июня, когда автобусы с террористами и заложниками только ещё выезжали из Будённовска, в Грозном при содействии ОБСЕ начались переговоры между российской и чеченской сторонами. Они продлились с небольшим перерывом до 30 июня.

Их результатом стал обмен пленными по принципу “всех на всех”, разоружение чеченских отрядов и создание на их базе ограниченных по численности “отрядов самообороны”, вывод российских войск и проведение в Чечне свободных выборов.

В развитие этих соглашений в июле начались и более углублённые переговоры, которые завершились 30 июля подписанием так называемого “Соглашения по блоку военных вопросов”, которое явилось более детальным описанием рамочного соглашения от 30 июня.

Оно предусматривало: прекращение военных действий, создание специальной наблюдательной комиссии (сопредседатели – командующий объединённой группировкой федеральных войск генерал-лейтенант Анатолий Романов и начальник главного штаба ВС Ичкерии Аслан Масхадов), обмен военнопленными, разоружение незаконных вооружённых формирований, поэтапный вывод федеральных войск и пресечение терактов и диверсий. Чеченские бойцы могли вернуться в свои сёла, чтобы после сдачи оружия создать отряды самообороны.

Однако уже на следующий день, 1 августа, Джохар Дудаев выступил с критикой этого соглашения в характерной для него манере и объявил его нелегитимным. Аслан Масхадов ещё пытался спасти соглашение, но постепенно маховик конфликта начал раскручиваться с новой силой…

Однако Ельцин во всём этом уже не участвовал. 10 июля с ним случился первый инфаркт. Его организм не выдержал того образа жизни, который он выработал к шестидесяти пяти годам. Даже такой от природы могучий человек, как Ельцин, не смог справится с таким количеством стресса, спорта и алкоголя. Ельцин надолго выключился из рабочего процесса.

Глава 10. Залоговые аукционы.

Часть 1.

Прежде, чем продолжать эту книгу, я должен сделать некоторое авторское отступление. Дело в том, что начиная с лета 1995 года совершенно невозможно уже вести изложение событий не введя в число действующих фигур меня самого.