Кстати остался такой осадок у россиян или нет - это еще большой вопрос. Наверное какая-то имперски настроенная часть граждан и испытывало определенный дискомфорт от этой “сдачи завоеванной дедами территории”, но в целом уход из Восточной Европы не вызвал каких-то заметных волнений.

Из этого можно сделать вывод, что большинство россиян никак не прореагировало на этот “позор”, ведь иначе они бы как-то свое недовольство выразили: в те времена народ был легок на подъем и устраивал многочисленные акции протеста по любому поводу.

И даже коммунисты в Думе, никогда не упускавшие возможность лягнуть “демократов”, не устроили никакой истерики и практически безмолвно проглотили эту горькую пилюлю.

Впрочем, достаточно было того, что сам Ельцин испытывал определенную досаду из-за вынужденного вывода своих войск из когда-то побежденной Германии. (К тому же, он хотел как-то реабилитироваться за собственный берлинский конфуз с “дирижированием оркестром” и прочими своими пьяными выходками).

Он также интуитивно чувствовал, что аналогичный постимперский синдром испытывает и армейская верхушка. И он считал, что в такой момент нужно потешить воинственные инстинкты своих генералов, которые ведут боевые действия на юге России.

И Ельцин решил провести в Москве аж два парада. Один - парад ветеранов Второй мировой войны на Красной площади. А второй - парад нынешней российской армии на Поклонной горе.

Такого еще никогда не было! Он решил собрать у себя всех руководителей стран антигитлеровской коалиции и таким образом показать всему миру как высок статус нынешней России: все приехали не куда-нибудь, а в Москву на празднование 50-летия Победы. А значит все признают, что Россия - правопреемник СССР и, следовательно, это она внесла решающий вклад в разгром Германии и теперь у нее статус великой державы и т.д.

Чтобы ничто не омрачило готовящееся торжество, Ельцин в одностороннем порядке 28 апреля объявил о прекращении огня в Чечне на две недели (то есть до 12 мая). Ельцин знал, что все западные лидеры не в восторге от его затеи с войной в Чечне, что на них давят их правозащитники, пацифисты и оппозиция.

Особенно уязвимой для критики была тема необходимости финансовой поддержки России, у которой якобы нет денег платить людям пенсии и зарплаты, но при этом нашлись деньги на войну. Оппозиция и в Америке и в Европе начала требовать от лидеров своих стран прекратить оказание помощи России, поскольку нет никаких гарантий, что эта помощь не тратится на войну.

Все средства массовой информации на Западе были были завалены сообщениями жестокостях войны в Чечне и о нарушениях там прав человека. Особое место в западной прессе уделялось красноречивым описаниям “зачисток” чеченских городов и сел российскими внутренними войсками.

Нужно отдать должное чеченским пиарщикам: в информационном противостоянии они начисто переиграли всех телевизионных гениев из Останкино. Тем более, что среди московских журналистов было немного тех, кто искренне поддерживал действия Кремля, а обещанного Березовским разворота гостелевидения в сторону поддержки Ельцина в тот момент так и не произошло.

Ельцин, понимая все это, не хотел вместо запланированного им торжества (в котором, разумеется, он себе отводил главную роль) выступать в роли провинившегося школьника, которого отчитывают строгие наставники. В другое время он бы с удовольствием послал бы их всех к черту. Но в тот момент он сильно от них зависел (прежде всего в финансовом отношении) и поэтому не мог себе этого позволить.

Решение об одностороннем прекращении огня стало для воюющей армии настоящим шоком: она только что начала операцию по наступлению в горные районы Чечни.

Разумеется, Дудаев не стал в ответ объявлять никакого перемирия, а воспользовался внезапно свалившейся на него передышкой для того, чтобы скрытно передислоцировать своих боевиков обратно на равнинную часть, то есть в тыл российских войск.

В последствии, в своих мемуарах генерал Куликов напишет, что чеченцы за эти две недели сумели перебросить на равнину 45% своих сил. Неудивительно, что уже 14 мая дудаевцы внезапно открыли минометный огонь по Грозному (чего не было уже больше двух месяцев). Фактически, то преимущество, которое получили российские войска после окончательного взятия Грозного в начале марта, разом улетучилось и все нужно было начинать сначала.

Зато торжество у Ельцина выдалось на славу. На праздник приехали президент США Клинтон, премьер-министр Великобритании Мейджор, президент Франции Миттеран и многие другие первые лица ведущих стран.

Прибыл (поскольку, по понятным причинам, не мог отказаться) даже канцлер Германии Гельмут Коль. Зачем Ельцин пригласил и его - нетрудно догадаться: Коль был свидетелем “берлинского позора” Ельцина и значит теперь настала его очередь испить эту чашу.

Сейчас мы без каких-то эмоций смотрим на то, как немецкие политики, родившиеся после Второй мировой войны, спокойно обсуждают проблемы “исторической вины” немцев и прочие высокие материи.

Но для ровесника Ельцина Коля война не была страницей из учебника. У него на войне погиб старший брат, и сам он в конце войны успел недолго послужить в ПВО. Он прекрасно помнил послевоенную Германию, разрушенную и морально опустошенную страну изнасилованных женщин и голодных детей, в которой большинство мужчин были либо убиты, либо покалечены, либо находились в плену.

И этот его приезд в Москву наверняка стоил ему больших моральных усилий. Но, тем не менее, Ельцин поставил его в такое положение, хоть называл его “другом” и всегда, когда ему была нужна чья-то помощь, в первую очередь звонил немецкому канцлеру. Таковы были специфические представления Ельцина о “дружбе” и мы еще не раз убедимся в том, насколько они отличались от общепринятых.

Торжества прошли отменно. Парады сменялись речами, а речи - застольями. Ельцин вместе с Лужковым, в присутствии высоких гостей, открыли мемориальный комплекс на Поклонной горе в Москве, построенный как раз к юбилею. И, наконец, после 9 мая все разъехались.

Уже начиная со второй половины мая армия возобновила наступление на дудаевских повстанцев. Первоначально, командующий армейскими частями генерал Трошев, упершись в Бамут, решил войти в горы через расположенное восточнее Бамута Аргунское ущелье. Конечной целью этой экспедиции был аул Шатой, где окопались основные силы Дудаева.

Но посланный Трошевым с этой целью генерал Шаманов завяз в боях на подступах к Аргунскому ущелью в районе аула Чили-Юрт. Через несколько дней беспрерывных боев стало ясно, что план нужно корректировать. Тогда Трошев принял решение пойти еще восточнее - в Веденское ущелье и взять старую чеченскую столицу - Ведено, где еще во время Кавказской войны была ставка имама Шамиля.

Этот план стал неожиданностью для Дудаева и Масхадова: практически все их силы (за исключением разрозненных отрядов на равнине) находились в Аргунском ущелье. Уже 3 июня Трошев взял Ведено и перед чеченскими войсками встала реальная угроза окружения: с запада, севера и востока к ним подбирались российские отряды. А за спиной был Большой Кавказский хребет.

В этих условиях Дудаев отдал приказ оставшимся в горах боевикам мелкими группами пробиваться обратно на равнину. 12 июня российские войска, перевалив из Ведено через хребет, и сломив сопротивление арьергарда чеченцев, взяли, наконец, Шатой. В тот момент считалось, что военная фаза конфликта закончилась, песенка чеченцев спета, и теперь дело за внутренними войсками генерала Куликова и его печально известными “зачистками”.

Но так считали все, кроме самих чеченцев.

Часть 4

В Кремле, тем временем, начали подготовку к предстоящим парламентским выборам. Тогдашние политтехнологи пришли, наконец, к выводу, что необходимо создать мощную “партию власти”, на которую можно было бы опереться в следующей Думе. После того, как гайдаровский “Выбор России” перешел в оппозицию Ельцину в связи с войной в Чечне, в администрации президента больше не рассчитывали на лояльность “демократов первой волны”.

И хотя с со многими из них сохранились хорошие личные отношения, а некоторые (Чубайс) даже продолжали работать в правительстве, в основном члены “Выбора России” были теперь настроены по отношению к Ельцину критически, и прежнего доверия в их среде он уже не имел.

Кроме этого, создание “партии власти” имело еще одно существенное ограничение. Дело в том, что Кремль, понимая необходимость её создания, тем не менее не хотел (или не мог?) отказаться и от концепции “Ельцин – президент всех россиян”. Надпартийное позиционирование Ельцина оставалось и в 1995 году стержнем внутриполитической концепции Кремля. И никакие доводы разума не могли подвигнуть Ельцина занять чёткую партийную позицию и перестал играть “царя”.

Можно сколько угодно спекулировать на эту тему и высказывать предположения о том, почему этот подход оказался неизменным в течении всего времени правления Ельцина, и был ли он правильным и полезным как для страны, так и для самого президента. Но мы не станем этого делать и лишь констатируем это обстоятельство как факт.

Таким образом, если партию власти нельзя было строить вокруг Ельцина, то нужно было строить её вокруг Черномырдина. Тем более, что его авторитет, особенно в среде чиновников и руководителей промышленности, был достаточно высок.

Разумеется, в связи с тяжёлым экономическим положением, к тому же усугублённым начавшейся войной, у так называемого “простого” народа было много претензий к правительству и, прежде всего, к Черномырдину. Однако другого такого (как тогда было принято говорить) “политического тяжеловеса” в окружении Ельцина не было, и поэтому выбор пал на него.

22 мая была зарегистрирована политическая партия “Наш дом – Россия” (НДР) с Черномырдиным во главе. Её аппарат возглавил недавно назначенный (вместо Полеванова) председателем Госкомимущества питерский земляк Чубайса Сергей Беляев. В эту партию естественным образом влилась и партия ПРЕС Шахрая и Шохина, которая изначально и создавалась под патронажем Черномырдина.

По замыслу провластных политтехнологов уже через полгода, в декабре, вновь созданная партия должна была составить конкуренцию коммунистам на выборах в Государственную Думу. Времени на раскрутку новой партии почти не было, и поэтому Беляев вынужден был уйти в бессрочный отпуск с тем, чтобы полностью посвятить себя партийному строительству и предвыборной компании.

Но все эти процессы проходили мимо Ельцина. Несмотря на масштабные и трагические события, происходившие в стране, его образ жизни мало изменился за последние пару лет. Он по-прежнему много времени проводил в Президентском клубе, фанатично играл в теннис, парился в бане и, конечно, общался со своими приближёнными во время бесконечных обедов-ужинов. Разумеется, они сопровождались обильными возлияниями.

Ельцин часто выезжал в регионы. Мы уже описывали строгий ритуал, в соответствии с которым были выстроены его поездки по стране. Они были довольно шумно обставлены, но в большинстве своём оставались довольно бессмысленными и сводились к пирам, которые закатывали ему местные князьки. Ну а после пиров – какая работа? В самолет – и в следующий регион.

Сами эти пиры не были встречами единомышленников. Это не был и традиционный для Запада (и Японии) “Team building”, который подразумевает встречи “без галстуков” и обязательное пиво или виски всей командой во главе с шефом. Это были довольно однообразные, похожие на обряд, пьянки с обязательными тостами и лицемерным славословием. Они не укрепляли ельцинского авторитета и никак не помогали решить проблем региона, в который он приезжал.

Также эти визиты уже не были и тем, чем они были ещё три-четыре года назад. Тогда в регионы приезжал лидер, который был на волне успеха и популярности, он вдохновлял людей, давал им надежду на лучшую жизнь, показывал перспективу и вселял уверенность в собственных силах. Все местные активисты и чиновники тянулись к нему, хотели побыть рядом с ним, искупаться в лучах его славы.

Теперь же никто не верил в то, что пребывание рядом с Ельциным могло поднять рейтинг: скорее наоборот. Его визитов боялись не только потому, что он мог что-нибудь “такое” отчебучить в “хорошем настроении”, но и потому, что не знали, что у него на уме, и чего от него ждать: нагоняя или похвалы.

Ельцинское отношение к людям в тот период мало зависело от их реальной эффективности. Он мог благоволить совершенно бездарному солдафону (типа Барсукова), а мог испытывать неприязнь и недоверие к мужественным, толковым и дельным людям (типа Рохлина).

Огромный и всё разраставшийся аппарат администрации президента пытался как-то компенсировать угасавшую активность Ельцина и работал независимо от него. Во время поездок по регионам, пока президент пировал с региональными элитами, его чиновники проводили совещания на уровне замов губернаторов и таким образом пытались придать хоть какой-то смысл этим похожим один на другой вояжам.

Мало чем от поездок в регионы отличались и ельцинские поездки на встречи глав государств СНГ или на двусторонние саммиты с лидерами бывших советских республик. Там Ельцин тоже выпивал и резвился, как умел. К тем временам относится нашумевший эпизод, когда пьяный Ельцин играл ложками на лысине киргизского президента Аскара Акаева и тому подобные его “шутки”.

Все эти ельцинские выходки невозможно было постоянно выдавать за некую милую эксцентричность. Конечно же, это воспринималось как дикость. И сколько бы ельцинская свита ни хохотала, призывая всех присоединиться к этому вымученному веселью, тот же Акаев, будучи доктором физико-математических наук и серьёзным учёным, всё прекрасно понимал. Как, впрочем, и все остальные участники этих застолий.

Вот и в этот раз, Ельцин точно так же съездил на саммит глав государств СНГ в Минск, где 28 мая был подписан ряд довольно бессмысленных документов с красивыми названиями.

После этого он улетел отдыхать в Сочи. Там его застала новость о землетрясении на Сахалине. 28 мая небольшой поселок нефтяников, насчитывавший 3 тысячи жителей, был стёрт с лица Земли.