Итогом новогоднего штурма был фактический разгром российских войск. Сохранившая боеспособностью группировка Рохлина – это было всё, чем в реальности располагало российское командование в центре города. Остальные части, потеряв до 30% своего состава, вынуждены были вернуться на те свои тыловые базы, откуда утром предыдущего дня они вышли на эту операцию.

Рохлин позже вспоминал, что всю новогоднюю ночь и весь день 1 января он не получил ни одного приказа и даже ни одного звонка от вышестоящих командиров. Все его начальники пребывали в шоке от случившегося. А сам Грачёв (по утверждению того же Рохлина) напился до изумления. Тем более, что 1 января у него был день рождения…

На следующий день Квашнин произвёл перестановки и перегруппировки.

Во-первых, остатки северной группировки перешли в подчинение к Рохлину, и вся эта объединённая группировка получила название Северной. По сути дела, все дальнейшие операции в Грозном осуществлялись её силами.

Во-вторых, он сменил командующего западной группировкой и вместо генерал-майора Петрука назначил генерал-майора Ивана Бабичева. Но это уже не имело существенного значения, поскольку все остальные войска действовали как вспомогательные по отношению к группировке Рохлина.

Рохлин же полностью изменил тактику операции и перед любой своей атакой предварительно активно использовал артиллерию. В течении недели его группировка была усилена сводными отрядами морской пехоты Северного и Балтийского флотов, а также остатками боеспособных частей бывших восточной и западной группировок.

Но основу своего плана – незакрытый южный фланг – Квашнин оставил в неприкосновенности. Хотя уже всем было понятно, что это ошибка. Но факт остаётся фактом: у Масхадова в течении всего времени боёв за Грозный был свободный проход на юг, в горные районы Чечни, откуда он получал помощь людьми и оружием.

Несмотря на это, Рохлин методично продвигался к “Президентскому дворцу” с севера. 7 января он взял здание института нефти и газа, 12 января – грозненского университета, а 13 января начал штурм здания Совмина (теперь это парк у мечети “Сердце Чечни”).

Взятие здания Совмина имело важное значение: оно примыкало непосредственно к “Президентскому дворцу”, из него удобно было этот дворец обстреливать, поэтому в случае взятия здания Совмина “Президентский дворец” был бы фактически обречен.

Бой за это здание вёлся шесть дней. Обе стороны проявили чудеса героизма. По свидетельству многих участников Первой Чеченской (как россиян, так и чеченцев) – это был самый напряжённый и отчаянный бой за всю войну. Он не прекращался ни днём, ни ночью, но, в конце концов, 19 января Рохлин взял здание Совмина и стал готовится к штурму “Президентского дворца”.

Однако Масхадов, понимая, что “Президентский дворец” ему не удержать, в ночь с 18 на 19 января вывел оттуда своих бойцов, и утром солдаты Рохлина вошли во дворец без боя.

Но чеченцы отнюдь не собирались сдаваться. Отойдя от центра Грозного три километра на юго-восток, они укрепились в районе площади Минутка и навязали там российским войскам новое сражение. Битва за Минутку и её окрестности велась до конца января.

К началу февраля федеральные силы полностью контролировали не больше половины Грозного. В остальных районах оставались очаги сопротивления, а в пригороде Грозного Черноречье (теперь – Алды) с войсками Рохлина вёл беспрестанные бои “Абхазский батальон” Басаева. Но, наконец, чеченцы и тут отступили перед превосходящими силами противника и ушли в горы.

Всё, что происходило в Грозном, без всякой цензуры транслировалась по всем каналам телевидения, освещалось в газетах и обсуждалось как в Думе и в правительстве, так и на улицах. Ужасная кровавая бойня, по сравнению с которой даже недавние трагические события 3-4 октября 1993 года в Москве смотрелись детской забавой, произвела на российское общество шокирующее впечатление.

Произвела она должное впечатление и на Ельцина. До него, наконец, стало доходить, что такое реальная война, и почему хорошо знавший это Павел Грачёв был категорически против того, чтобы её начинать. До сих пор никогда не воевавший и даже не служивший в армии Ельцин смотрел на войну глазами сугубо гражданского человека, знакомого с ней по фильмам о Великой Отечественной. И вот она из области мифов и мемуаров перешла в разряд жестокой реальности.

Уже в ночь на 10 января Ельцин публично обратился к чеченской стороне с предложением о перемирии в гуманитарных целях. Но это перемирие просуществовало лишь до утра. Уже утром того же дня оно было нарушено (обе стороны, разумеется, обвинили в этом друг друга), и бои возобновились с ещё большим ожесточением.

31 января, после того как стало ясно, что город фактически взят, Квашнин сложил с себя командование ОГВ и передал его уже известному нам генералу Анатолию Куликову – командующему внутренними войсками МВД.

Хотя Ельцин не и имел никаких иллюзий относительно храбрости и полководческих талантов Куликова, а также его лояльности, он, тем не менее, вкладывал в это назначение особый смысл. Им он хотел показать, что военная операция закончена, и настал черёд чисто полицейской работы.

Первое, что сделал новый командующий, было абсолютно необходимым и очевидным: он создал, наконец, южную группировку, которую возглавил генерал-майор Геннадий Трошев. Эта группировка тут же выдвинулась из Ханкалы, где была сформирована, и блокировала Грозный с юга. Город окончательно перешёл под контроль федеральных сил, хотя ещё примерно с месяц время от времени в нём вспыхивали перестрелки с засевшими в подвалах чеченскими боевиками. Россияне выдвинулись и южнее Грозного – на шоссе Ростов – Баку.

Однако, Куликов принимал не только такие очевидные решения. Были среди его решений и довольно странные. Так, например, 11 февраля он решил отправить главную ударную силу российской армии при штурме Грозного, Восьмой гвардейский корпус под командованием генерал-лейтенанта Льва Рохлина обратно в пункт его постоянной дислокации – в Волгоград.

Это случилось после того, как Рохлин отказался от присвоения ему звания героя России за взятие Грозного. Свой отказ он сопроводил словами: “В гражданской войне полководцы не могут снискать славу. Война в Чечне – не слава России, а её беда”. Куликов знал, что Ельцин был зол на Рохлина за этот отказ, и поэтому предпочёл избавиться от самого сильного и самого авторитетного в действующей армии генерала.

Хотелось бы особо отметить, что, хотя командующий войсками в Чечне был генералом МВД, тем не менее подчинённые ему генералы и воинские части были по большей части армейскими (в том числе и Трошев). Это лишний раз показывало, что назначение Куликова было лишь символическим актом. Разумеется, операция и по масштабу, и по задачам оставалась вполне военной, и до перехода к чисто полицейской рутине было ещё очень далеко.

Начавшаяся война обнажила все проблемы армии, которые до этого времени не так бросались в глаза. Войска были укомплектованы срочниками, только что прошедшими “учебку”. Из командиров взводов мотострелковых полков больше половины были выпускниками военных кафедр гражданских вузов, отслуживших срочную службу. Кроме этого, армейские части были вообще недоукомплектованы, и для десанта “на броне” приходилось заимствовать личный состав внутренних войск, сводные отряды ОМОНа, СОБРа и так далее.

Все проблемы хронического недофинансирования армии вылезли наружу: не хватало техники, оружия, боеприпасов, обмундирования, финансов, словом – всего, что нужно армии, чтобы вести крупномасштабную военную операцию. В стране, которая находилась в тисках тяжелейшего экономического кризиса, денег на такую войну попросту не было. И это прискорбное обстоятельство стало теперь для Ельцина не просто цифрами в таблице или слёзными жалобами генералов и чиновников на совещаниях, а грубой реальностью, выраженной в трупах солдат и в уничтоженной технике.

Примерно в середине января у Ельцина состоялось знаковое совещание с Черномырдиным и его новым первым замом – Чубайсом. Вопрос стоял просто: что нужно, чтобы профинансировать военную операцию в Чечне.

На этом совещании Чубайс прямо сказал: для стабилизации экономического положения в стране в целом, как и для финансирования военной операции в Чечне в частности, необходимо было во что бы то ни стало получить кредиты от МВФ.

Но такие кредиты нельзя получить без продолжения реформ. Это значило, что необходимо было возобновить приватизацию и снова начать финансовую стабилизацию. А для этого нужно было, как минимум, заставить “красных директоров” платить налоги и лишить налоговых льгот Национальный Фонд Спорта и Московскую Патриархию.

Черномырдин и Чубайс прямо заявили, что с Полевановым во главе Госкомимущества возобновить приватизацию абсолютно нереально. К тому же он столько уже успел наговорить персонально про них, что ни Черномырдин, ни Чубайс не видели никакой возможности с ним работать.

На предложение убрать Полеванова Ельцин быстро согласился: мы знаем, что он никогда не держался за людей, пусть даже самых ему лояльных. И уже 24 января Полеванов был уволен, а на его место был назначен Сергей Беляев, кандидатуру которого предложил сам Чубайс.

Что же касается “красных директоров” и отмены льгот, то тут Ельцин не был так сговорчив и попросил подготовить на этот счёт детальные предложения. Хотя в целом он был согласен, что без решения этих проблем финансовая стабилизация невозможна, он также понимал и то, что решения, которые предлагались правительством, ударят по самым ему социально и лично близким и надёжным людям: по хозяйственной (ещё советской) элите и по его ближнему кругу – по Президентскому клубу.

Черномырдин с Чубайсом, добившись хотя бы отставки Полеванова, в целом остались довольны встречей с президентом, и, получив от него “добро” на продолжение реформ, ушли готовить предложения. У них не было иллюзий: быстро добиться от Ельцина уступок по таким важным вопросам они и не надеялись. Забегая вперед, скажем, что работа по отмене налоговых льгот началась в марте 1995 года с Национального Фонда Спорта. Потом по требованию Ельцина эти льготы были восстановлены. Потом снова ликвидированы. И окончательно этот вопрос был решён только в 1996 году.

Аналогично получилось и со льготами для Московской Патриархии: их начали отменять, потом вернули, потом опять отменили и так далее. Всякий раз, получив отказ в льготах от правительства, церковники бежали жаловаться Ельцину. Тот требовал от Черномырдина оставить всё как есть, потом, после переговоров с МВФ, Черномырдин опять отменял льготы, и снова всё повторялось. И так много раз. Льготы для церкви были, наконец, полностью отменены лишь в 1997 году.

Эта огромная по напряжению и политическим рискам работа была не так заметна, как, например, приватизация. Но она требовала больших усилий и отнюдь не добавляла тому же Чубайсу сторонников в окружении Ельцина.

Что же касается ельцинских любимчиков – “красных директоров”, то они к 1995 году просто перестали платить налоги. Они объясняли это тем, что и так несли огромные непроизводственные расходы: содержали целые города, санатории, профилактории, спортивные команды, дома культуры и тому подобное. Если они перестали бы финансировать всё это, то страна рухнула бы. А после всех этих расходов денег на налоги у них не оставалось. Они и так едва сводили концы с концами, и, если правительство продолжило бы и дальше давить на них своим фискальным прессом, то они просто обанкротились бы.

Характерно, что и выведенные из подчинения правительства силовики тоже требовали денег. Но когда правительство обращалось к ним за помощью в борьбе с неуплатой налогов со стороны руководителей госпредприятий, они разводили руками и уклонялись от поддержки совершенно справедливых требований правительства, несмотря на то что составы уголовных преступлений были налицо.

Директора, безусловно, лукавили, когда говорили, что едва сводят концы с концами. В реальности они использовали несовершенство финансовых регуляторов и осуществляли экспортную деятельность так, чтобы основной доход сосредотачивать на счетах специально созданных фирм-прокладок в офшорных зонах. А сами эти фирмы принадлежали либо им самим, либо аффилированным с ними лицам.

И с этой системой силовики тоже отказывались бороться. Постоянно общаясь с прессой, руководители силового блока рассказывали, что страна растаскивается и разворовывается, а её богатства вывозятся за рубеж. Но обвиняли они в этом не “красных директоров”, а приватизацию, частный бизнес и либеральные реформы.

В правительстве знали, что “красные директора” отнюдь не так лояльны Ельцину, как ему казалось. В реальности многие из них финансировали отнюдь не проельцинские партии, а КПРФ. А от их финансовой и политической поддержки коммунисты росли как на дрожжах.

Но Ельцин отказывался замечать это и постоянно принимал то одного, то другого директора крупной государственной компании типа Норильского Никеля или Юкоса. И с удовольствием выслушивал от них комплименты в свой адрес. Непременным атрибутом этих визитов были просьбы к Ельцину о помощи.

Ельцин редко отказывал таким визитёрам и всегда накладывал на их письма грозные резолюции с поручениями правительству. В этих поручениях он требовал либо предоставить ходатаю отсрочку по налогам, либо провести так называемый “взаимозачёт требований”, либо позволить заключить контракт в обход экспортных правил. Нередки были и поручения оказать прямую финансовую помощь в виде беспроцентных кредитов или банковских гарантий Минфина.

Одной из самых серьёзных проблем правительства была необходимость в саботаже этих поручений. Выполнить их было попросту невозможно, да к тому же и чрезвычайно вредно для экономики. Но и объяснить это Ельцину тоже было абсолютно нереально. Он искренне считал, что таким образом он увеличивает свою политическую базу за счёт авторитетных и влиятельных людей, а Черномырдин и его люди просто ничего не понимают в политике и в том, как её вести. Разумеется, это создавало серьёзное напряжение в отношениях между правительством и президентом.