Тогда 1 декабря депутаты думских фракций “Выбор России” и “Яблоко” по собственной инициативе отправились в Чечню и провели переговоры с Дудаевым. Они сумели убедить его отпустить двоих пленных и пока не расстреливать остальных. Интересно, что пока они находились в Грозном, авиация, по их свидетельству, бомбила город, хотя ни о какой военной операции в Чечне официально объявлено ещё не было.

2 декабря газета “Известия” опубликовала документы, неопровержимо доказывавшие, что пленные были наняты ФСК для осуществления этой операции. По-видимому, силовики уже решили между собой, кого сделать ответственным за этот провал, и слили информацию журналистам. Под гнётом неопровержимых фактов ФСК вынуждено было признать этих солдат своими сотрудниками на контракте.

3 декабря на помощь депутатам от “Выбора России” и “Яблока” в Грозный приехали депутаты от ЛДПР, которые уговорили Дудаева отпустить ещё двоих пленных. После этого, 5 декабря, депутаты по инициативе Юшенкова и Явлинского предложили Дудаеву обменять себя на пленных солдат. Он это предложение отверг, однако отпустил ещё семерых. При этом он потребовал, чтобы этих семерых у него официально принял представитель министерства обороны. Депутаты смогли договориться с Грачёвым, и 8 декабря его представитель забрал пленных солдат.

Но Ельцина вся эта депутатская “челночная дипломатия” уже не интересовала. Он закусил удила и прямо шёл к самому радикальному сценарию разрешения конфликта. Ещё 29 ноября Совет Безопасности РФ принял решение о военной операции против Чечни. Ельцин ещё раз выдвинул Дудаеву ультиматум: либо в Чечне прекратится кровопролитие, либо Россия вынуждена будет пойти на крайние меры.

Характерно, что к моменту этого ультиматума никакого кровопролития в Чечне уже не было. Конфликт фактически закончился, хотя и не в пользу России. И, следовательно, если говорить о риске потенциального кровопролития, то он исходил уже от Москвы, а не от Грозного. Ельцин прямо заявил Дудаеву: либо вы сложите оружие и признаете себя субъектом Российской федерации, либо мы начнём войну с вами.

3 декабря, после перестрелки у офиса Гусинского, Ельцин, наконец, уволил Савостьянова (этот конфликт был, видимо, последней каплей). Все силовики выдохнули: стрелочник был найден, и, значит, ельцинский гнев в этот раз миновал всех остальных.

Все, конечно, прекрасно понимали, что едва ли не главной причиной поражения стала бездарно спланированная первым заместителем Грачёва, генералом Колесниковым, военная операция по штурму Грозного. Теперь уже каждый знает, что города с многоэтажной застройкой нельзя брать танками. К тому же атаковавшие не имели даже актуальных карт города.

Вероятнее всего, Ельцин тоже понимал, что причина неудачи глубже, чем просто плохая работа контрразведчиков. Более того, в данном конкретном эпизоде (особенно с учетом конфуза 15 октября) к ФСК вообще не могло быть серьёзных претензий. Но у Ельцина была другая логика: он знал, кому обязан своей победой 3-4 октября 1993 года, и понимал, что у него впереди – сложная военная операция, которую без Грачёва, Ерина и Куликова он успешно провести не сможет. Поэтому его гнев и обрушился не на них, а на Савостьянова. А поводом стала знаменитая перестрелка ФСК и службой безопасности президента у офиса Гусинского.

С конца ноября в администрации президента проходило одно совещание за другим. Председательствовал то Филатов, то Черномырдин. Иногда их проводил сам Ельцин. Вся тонкая игра на внутричеченских противоречиях, которую с помощью ВСЧР уже два года вели Шахрай, Егоров и Степашин, разом рухнула. После 26 ноября рассчитывать на то, что Москва сможет расколоть чеченское общество, было бы верхом наивности. И все, наконец, поняли это. Но военные были категорически против полномасштабной военной операции. Грачёв отказывался до последнего. Он говорил, что армия не готова, что у него нет частей быстрого реагирования, что для того, чтобы спланировать такую серьёзную операцию, нужно минимум полгода и много денег и так далее.

Ситуация резко изменилась после того, как на одном из совещаний под председательством Ельцина, после того как Грачёв в очередной раз начал выступать против военной операции, сидевший напротив него Черномырдин в запале крикнул ему в лицо, что он просто трус. Грачёв побледнел и сказал: хорошо, я согласен, будем воевать. Восемь раз контуженный и дважды раненый ветеран-афганец герой Советского Союза Павел Грачёв не мог после такого обвинения продолжать отказываться от военной операции. Его, как говориться, «взяли на слабо». Однако за своё согласие он потребовал, чтобы ему разрешили последний раз встретится с Дудаевым, с которым он был хорошо знаком ещё с Афганистана.

Надо сказать, что к тому времени, не дожидаясь каких-то официальных команд, 1 декабря Грачёв уже дал приказ разбомбить аэродромы, на которых базировались боевые (на самом деле – учебные) самолеты, находившиеся в распоряжении Дудаева. То есть боевые действия со стороны регулярных российских войск уже начались.

6 декабря в ингушской станице Слепцовская Грачёв встретился с Дудаевым. Вот как сам он рассказывает об этом: “Помню последнюю нашу встречу с Дудаевым в Слепцовске. Тот приехал туда в сопровождении 200 человек охраны. Я прилетел на одном вертолете лишь с 12 спецназовцами. Идём по живому коридору, все кричат: «Аллах акбар!», «Ура Дудаеву!» А я иду и думаю: «Ну всё, Грачёв, тут тебя и кончат» …

Когда мы сели за стол переговоров, нас окружила толпа бородачей. Наставили автоматы, а у меня даже пистолета с собой не было. Я понял, что толку от такого разговора не будет, и предложил Дудаеву поговорить один на один.

И вот тогда у нас состоялся обстоятельный разговор. Я ему напомнил, что мы оба офицеры, оба закончили советские военные академии, вместе воевали в Афганистане. А там Джохар бил своих братьев-мусульман куда сильнее, чем кто-либо. Ведь именно он был автором знаменитых «ковровых бомбардировок». Это когда тяжёлые бомбардировщики в особом строю, как будто транспортером, сбрасывали бомбы. Они уничтожали всё живое по «зелёнке» от Баграма до Кабула и дальше до входа в Панджшерское ущелье…

В конце нашего долгого разговора я его расколол. Он признался, что если согласится остаться в составе России, то его тут же расстреляют свои же. Слишком многое поставлено на карту.”

Разговор закончится тем, что Грачёв спросил Дудаева: “Ну, что, Джохар, будем воевать?”. На что Дудаев ответил: “Да, Паша, будем воевать!” Они пожали друг другу руки и разъехались. Больше они никогда не виделись и не разговаривали.

8 декабря Совет Федерации по собственной инициативе предпринял последнюю попытку мирного разрешения кризиса: в своём постановлении он осудил действия по силовому разрешению конфликта и предложил Ельцину “принять конституционные меры по нормализации обстановки в Чеченской республике и вокруг неё”, в том числе “повторно обратиться к лидерам противоборствующих сторон… с предложением незамедлительно прекратить вооружённое противостояние и начать переговоры по восстановлению конституционного порядка в республике”.

В Совете Федерации ещё пытались представить дело как внутричеченский конфликт, в котором Москва могла выступить арбитром. Это была достойная уважения, но уже довольно беспомощная попытка предотвратить надвигавшуюся войну.

Но события уже развивались в рамках своей неумолимой логики. Начиная с 9 декабря, Ельцин выпустил ряд указов один грознее другого, и вот 11 декабря Ельцин подписал роковой указ N 2169 “О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской республики”. В тот же день части министерства обороны и внутренний войска МВД России вошли на территорию Чечни. Началась Первая чеченская война.

Сначала руководить операцией был назначен командующий Северо-Кавказским военным округом генерал-полковник Митюхин. Но буквально через несколько дней стало ясно, что он совершенно не готов к этой роли. Митюхин впадал то в истерику, то в оцепенение. Он полностью утратил самообладание, и приехавший к нему Грачёв очень быстро в этом убедился, а поэтому взял командование на себя. Но это не могло продолжатся вечно.

Поэтому Грачёв пригласил к себе заместителя командующего сухопутными войсками генерал-полковника Эдуарда Воробьёва и приказал ему возглавить операцию. Такой выбор был логичным: это была сухопутная операция, в которой в основном использовались мотопехота и танки. А в обязанности Воробьёва как раз и входила боевая подготовка сухопутных войск. Казалось бы, от кого от кого, а от Воробьёва Грачёв точно не мог услышать, что войска не готовы.

Каково же было его изумление, когда, поразмыслив несколько секунд, Воробьёв сказал, что отказывается выполнить приказ министра, сославшись на то, что войска не готовы. Взбешенный Грачёв спросил: “А что же ты всё время докладывал, что всё в порядке, и боевая подготовка на самом высоком уровне?” На это Воробьёв развел руками и подал рапорт об увольнении из армии. В конечном итоге операцию возглавил первый заместитель начальника главного оперативного управления генерального штаба генерал-лейтенант Анатолий Квашнин.

Наступавшие вошли в Чечню тремя колоннами: со стороны Владикавказа, Моздока и Кизляра. Армия вторжения была названа “Объединённой группировкой федеральных войск” (ОГФВ) и формировалась из частей министерства обороны, внутренних войск МВД, пограничных войск и спецподразделений ФСК. В её составе были: 23,8 тысяч военнослужащих, 82 танка, почти 400 БМП и БТР, 182 орудия и миномёта, 140 боевых самолётов и 55 вертолётов.

Численность противостоявших ОГФВ чеченских формирований составляла по разным оценкам от 15 до 20 тысяч бойцов, но тяжёлого вооружения у них было значительно меньше. Всё, чем они располагали, это автоматы Калашникова, миномёты, гранатомёты и гранаты. Правда, этого оружия у них было в избытке, поскольку как мы уже писали, два года они занимались грабежом военных складов советской армии. У них было также несколько танков, некоторое количество военных грузовиков и много легкового автотранспорта.

Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов, что дудаевская армия была высоко мотивирована, имела поддержку народа и прекрасно знала местность. Чего нельзя было сказать об ОГФВ. Эта война с самого её начала была крайне непопулярной как в народе, так и в армии, солдаты не понимали, зачем их отправили в Чечню, при этом контрактной системы тогда толком не было, армия почти на 100% была призывной, и в бой бросили не обстрелянных и едва обученных мальчишек-срочников.

В дополнение ко всему, командиры подразделений не имели актуальных карт местности. Никто в генеральном штабе не озаботился освежить карты. Поэтому на руках у командиров подразделений были карты семидесятых годов, в которых зачастую не было многих объектов (микрорайонов, дорог, мостов и так далее) или, наоборот, присутствовали объекты, которых уже давно не было в реальности.

Однако, вопреки очевидным фактам, Ельцин был убеждён, что 70% чеченцев поддерживали вторжение, и только 30% являлись сторонниками независимой Ичкерии и готовы были оказать сопротивление федеральным силам. Во всяком случае, именно это ему на всех совещаниях твердил его новый фаворит – министр по делам национальностей и региональной политике Николай Дмитриевич Егоров.

Егоров был именно таким руководителем, какие очень нравились Ельцину. Прошедший, как и Ельцин, хорошую школу партийной работы, побывавший и председателем колхоза в Краснодарском крае, и руководителем всего краевого агропромышленного комплекса, Егоров в декабре 1992 года был назначен губернатором Краснодарского края. Разумеется, всякий раз, когда Ельцин прилетал в Сочи отдохнуть, Егоров непременно оказывался рядом, и неудивительно, что уже в мае 1994 года Ельцин забрал его в Москву и сделал министром.

Можно предположить, что во время отдыха Ельцин не единожды обсуждал с ним сложившуюся на Кавказе ситуацию (вряд ли, отдыхая на Кавказе, можно было обойти эту тему в разговоре с местным губернатором). И, видимо, эти обсуждения впечатлили Ельцина. Во всяком случае, мы не находим другого объяснения такому удивительному превращению регионального руководителя с аграрным бэкграундом в министра, занимавшегося тонкой и деликатной темой межнациональных и межрегиональных отношений в России.

Характерно, что поначалу, оказавшись в министерском кресле, Егоров хорошо вписался в ту линию, которую уже пару лет проводил Шахрай, и вместе они продолжили поддерживать антидудаевскую оппозицию в надежде на то, что она, усилившись, сможет убрать Дудаева, ослабить чеченский сепаратизм и (пусть поначалу совершенно формально) всё-таки признать Чечню субъектом Российской Федерации.

Но после 26 ноября Егоров занял самую радикальную позицию и стал главным мотором силового сценария. Судя по всему, эта позиция полностью совпадала с мнением самого Ельцина, поскольку уже 30 ноября он назначил Егорова своим полномочным представителем в Чечне. А 8 декабря (за три дня до начала вторжения) - “руководителем Территориального управления федеральных органов исполнительной власти в Чеченской Республике в ранге заместителя Председателя Правительства Российской Федерации”.

Можно с уверенностью сказать, что принятое Ельциным с подачи Егорова решение о военной операции в Чечне было очередным вариантом старой песни о «маленькой победоносной войне». Президент был уверен, что операция будет короткой, не приведёт к большим жертвам и укрепит его репутацию грозного, но справедливого правителя, с которым шутки плохи. Ельцин всегда был уверен, что демонстрация крутого нрава не может быть лишней, и ничего, кроме роста авторитета и уважения, не даёт.

Но не все думали так же, как Ельцин и Егоров. Во-первых, кроме уже описанного выше скептического отношения Грачёва, категорически против операции выступил его заместитель Борис Громов (в недавнем прошлом – командующий 40-ой армией – группой советских войск в Афганистане на заключительном этапе войны).

Многие другие высшие командиры (не говоря уже о среднем и младшем офицерском составе) тоже выражали своё отрицательное отношение к этому решению, о чем Грачёв неоднократно докладывал Ельцину. Своим решением Ельцин, конечно же, подверг сильному испытанию лояльность армии, поскольку офицеры и солдаты любой армии мира не любят, когда её привлекают для осуществления полицейских функций.