Поэтому и руководитель ФСК (предшественница нынешней ФСБ), и министры обороны и внутренних дел относились к совещаниям на эту тему как к факультативным. И включались в эту работу лишь в той мере, в которой считали это для себя нужным.

Ельцин же до поры до времени никаких указаний на этот счёт им не давал и результата с них не спрашивал. Его в тот момент занимали совсем другие проблемы: заканчивался вывод российских войск из Восточной Германии.

Ельцин, как человек своего поколения и воспитания, видимо, очень тяжело переживал уход российских войск из Восточной Германии. В его сознании это было какое-то отступление, признание слабости, фиксация того, что Россия – это не прежний СССР, что время изменилось, и роль России в мировой политике уже не та, что раньше.

И хотя все мировые лидеры подчёркнуто уважительно относились к нему и всячески акцентировали, что не видят особой разницы в значительности между ним и прежними руководителями СССР, и что Россия – правопреемница СССР (и так далее), Ельцин чувствовал себя некомфортно в роли президента страны, которая вынуждена была выводить свои войска с территории когда-то побеждённого противника.

Кульминация произошла в Берлине, куда Ельцин приехал 30 августа на заключительные торжества, посвящённые выводу войск. С утра уже он был навеселе, а к середине дня был попросту «пьян в дым». Он никак не мог поймать правильную интонацию, которую считал бы уместной в такой щекотливой ситуации, и просто дал волю своим эмоциям.

Он буянил и позорился на весь мир, под камеры сотен телеканалов и информационных агентств. Одним из самых запомнившихся эпизодов из его тогдашних эскапад было знаменитое «дирижирование оркестром». Никакие попытки Коржакова и охранников его образумить успеха не имели. Канцлер Германии Гельмут Коль и другие высокопоставленные чиновники с деревянными улыбками лишь изумлённо наблюдали за его выходками.

Скандал был настолько оглушительным, что помощники Ельцина решили принимать срочные меры. Они сделали ему подборку прессы и видео с самыми красноречивыми сценами. В ответ Ельцин предсказуемо лишь обозлился на них. Тогда семь его ближайших соратников (Коржаков, Барсуков, Илюшин, Костиков, Пихойя, Рюриков и Шевченко) обратились к нему со следующим письмом:

«Уважаемый Борис Николаевич!

Обратиться к вам с сугубо личным и конфиденциальным письмом нас, Ваших помощников и людей, любящих и ценящих Вас, вынуждает целый ряд негативных явлений в работе вашего ближайшего окружения и самого президента.

Налицо снижение активности президента. Работа носит нерегулярный характер со взлётами и резкими падениями активности… Существенно снизилась интенсивность политических контактов и консультаций президента с партиями, лидерами. Мнению и голосу общественности всё труднее достучаться до президента. В этой связи центр не только экономической, но и политической активности постепенно смещается в сторону правительства. Утрачиваются позиции в среде предпринимателей и интеллигенции.

Становится заметным, что президенту всё труднее дается контакт с общественностью, журналистами, читательской и телевизионной аудиторией. Усиливается замкнутость президента в крайне узком кругу частного общения.

Понимаем, что одной из важных причин этих негативных тенденций является объективная усталость. Ведь Вы уже в течение 10 лет выдерживаете огромную политическую и моральную перегрузку. Однако есть и иные причины.

Прежде всего, пренебрежение своим здоровьем, известное русское бытовое злоупотребление. Имеет место и некоторая успокоенность, даже переоценка достигнутого.

Отсюда – высокомерие, нетерпимость, нежелание выслушивать неприятные сведения, капризность, иногда оскорбительное поведение в отношении людей.

Говорим об этом резко и откровенно не только потому, что верим в Вас как в сильную личность, но и потому, что Ваша личная судьба и образ тесно связаны с судьбой российских преобразований. Ослабить президента значило бы ослабить Россию. Этого допустить нельзя.

В этой связи считаем своим долгом привлечь Ваше внимание к "берлинскому инциденту". Важно понять его возможные политические последствия. Без такого понимания было бы затруднительно строить всю политическую линию вплоть до 1996 года.

В этой связи хотелось бы обратить внимание на следующее:

1. Берлинские эпизоды получили широкую внутреннюю и международную огласку.

2. Дополнительные аргументы даны непримиримой оппозиции, добивающейся досрочных перевыборов президента.

3. Может развить силу тенденция консолидации антипрезидентских сил в регионах и провинции. Ряд губернаторов могут дистанцироваться от президента.

4. Не исключено уменьшение влияния президента в силовых структурах.

5. Возможен отток интеллектуальных сил поддержки президента. Ряд политиков могут поддаться искушению переориентироваться на другого сильного лидера. Может ослабнуть поддержка президента в демократической прессе.

6. В правительстве может возникнуть антипрезидентская группировка (явная или скрытая). В этой связи могут быть инициированы требования об ограничении полномочий президента и расширении полномочий правительства.

7. В Федеральном Собрании может усилиться отторжение президентских законодательных инициатив.

Нужна серьёзная корректировка стиля и методов совместной работы. При этом необходимо исходить из понимания того, что президент и его время принадлежат не ему самому, а России.

Представляются назревшими следующие меры:

1. Решительно пересмотреть Ваше отношение к собственному здоровью и вредным привычкам.

2. Восстановить стабильность рабочего режима и плотность трудового графика. Исключить неожиданные исчезновения и периоды восстановления. Это даст возможность обеспечить фактически отсутствующее ныне политическое планирование, исключить импровизации и случайные акции.

3. Обеспечить личное и постоянное участие президента в политическом планировании в сотрудничестве с помощниками.

4. Вернуться к активному использованию всех форм политических контактов и консультаций: с фракциями, партиями, лидерами, исходя не из личных симпатий и антипатий, а повинуясь политической логике и целесообразности.

5. Способствовать политической подпитке новыми идеями и впечатлениями посредством постоянных встреч с лидерами общественного мнения, интеллектуалами, независимыми аналитиками.

6. Восстановить контакты с населением через телевидение, радио, выступления перед большими аудиториями. Выступления президента по радио и телевидению должны стать регулярными и оказывать прямое воздействие на формирование общественного мнения.

7. Предпринять усилия для восстановления образа президента-демократа: поменьше помпы, закрытости. Изживать и не позволять навязывать себе "царские" привычки.

8. Пересмотреть практику культурного досуга. Чаще бывать в театре, на концертах, выставках, на стадионах. Избегать сложившегося однообразия отдыха, который сводится к спорту с последующим застольем.

9. Коренным образом пересмотреть ставший неэффективным стиль поездок по стране. Каждая поездка должна быть насыщена серьёзным политическим содержанием и давать ощутимые политические дивиденды.

Борис Николаевич!

При необходимости можно было бы расширить перечень назревших мер и корректировок. Но нужна Ваша воля и решимость внести эти корректировки. Нужно тесное взаимодействие с командой.

В сложившихся условиях фактор времени имеет решающее значение. Начинать нужно сейчас, не откладывая. Необходимо перехватить политическую инициативу.

Готовы помогать Вам, работать вместе с Вами во имя интересов демократической России. Верим в Вас!»

Это письмо Ельцину вручили в самолёте, когда он летел на отдых в Сочи, примерно через неделю после скандала в Берлине. Задержка была вызвана тем, что сразу по возвращении из Германии Ельцин должен был принимать председателя КНР Цзян Цзэминя, который 2 сентября приехал в Москву с официальным визитом.

Ельцин стоически выдержал все официальные мероприятия и лишь 6 сентября, после отъезда китайского лидера, решил полететь в Сочи, на море. В конце сентября ему предстоял официальный визит в США. Все его помощники были единодушны в том, что он сам тяжело переживал скандал в Берлине. И хотя он рычал и обижался на это «письмо семи», тем не менее весь оставшийся месяц держал себя в руках и старался привести себя в форму перед очень важным визитом.

Нет нужны комментировать это письмо. Оно говорит само за себя. В нём ясно и прямо перечислены все проблемы, которые уже невозможно было скрывать. Именно поэтому мы привели его полностью.

Не прошло и года с момента расстрела Белого дома, а от прежнего Ельцина не осталось и следа. Уже не было рядом ни Бурбулиса, ни Гайдара, давно забыты были все планы реформ, а центр политической и экономической жизни переместился в правительство. Остался лишь немолодой зависимый от алкоголя человек, который, получив в свои руки практически неограниченную власть, не очень понимал, что с ней делать, но при этом маниакально за неё держался.

К тому же он отчаянно не хотел стареть, перемежая бесконечные застолья интенсивными занятиями теннисом и баней.

Пока Ельцин отдыхал в Сочи, 13 сентября в Москве на 2-й Тверской-Ямской улице был взорван автомобиль, в котором находился лидер «Ореховской» ОПГ Сергей Тимофеев, по кличке «Сильвестр». Тимофеев скончался на месте. Так Березовский отомстил за покушение на него.

Авторитет Березовского в Президентском клубе сильно вырос: в кругу этих людей ценились такие брутальные проявления «мужского» поведения. Разумеется, никто в открытую не подходил и не поздравлял Березовского. Но все делали значительное лицо и понимающе кивали. Круто, мол, серьёзный парень, наш человек.

25 сентября Ельцин улетел в Вашингтон. Переговоры в Белом Доме с Биллом Клинтоном достаточно быстро продвинулись в части экономического сотрудничества и привлечения американских инвестиций в Россию, но в политической части всё было не так радужно.

Во-первых, снова встал вопрос о подписанном в Москве почти два года назад договоре СНВ-2, который так и не был ратифицирован ни Верховным Советом, ни Думой. Ельцин вяло пообещал продавить этот вопрос, но и он, и Клинтон понимали уже, что это выше его сил.

Для того, чтобы добиться его ратификации, Ельцин должен был убедить в необходимости этого не только коммунистов и аграриев, но и собственных генералов. А решить обе эти задачи одновременно ему было явно не под силу. В его ситуации вступать в спор и с парламентом, и с военными (создавая почву для их объединения) было очень рискованно.

Во-вторых, американцы подняли вопрос о военно-техническом сотрудничестве России с Ираном. И стали настаивать на его прекращении, поскольку Иран не соглашался свернуть свою атомную программу и вообще был недружественным Западу государством.

Ельцин же пытался убедить своих собеседников в том, что Иран не так страшен, и что сотрудничество с ним очень выгодно для России. Тогда ему недвусмысленно предложили выбрать, что ему более выгодно: сотрудничество с Ираном или с США.

Ельцин предложил компромисс: Россия продолжит выполнять контракты, которые были подписаны ещё в 1988 году, но новых заключать не будет. Американцы с кислой миной вроде кивнули, но все в российской делегации поняли, что их собеседники не восторге от этого предложения.

И, наконец, в-третьих, Ельцин предложил США признать все республики бывшего СССР (быть может, лишь за исключением стран Балтии) – «сферой жизненных интересов России». Клинтон деликатно признал наличие таких интересов, но предложил использовать для их защиты уже имевшиеся механизмы ООН и СБСЕ/ОБСЕ.

Это решительно не понравилось Ельцину, который настаивал на том, что Россия не обычная республика, возникшая на руинах СССР (как все остальные), а постоянный член Совета Безопасности ООН, ядерная держава, что она входит в G-8 и является правопреемницей СССР. И поэтому Россия (коль уж Клинтон признал наличие у неё жизненных интересов в этом регионе) имеет право создавать собственные механизмы реализации этих интересов.

В итоге обе стороны убедились в наличии фундаментальных политических разногласий. Для Клинтона было большим сюрпризом обнаружить, что Ельцин стал заложником формулы «в холодной войне нет победителей» и реально считал, что СССР ничего не проиграл, а значит Россия, как правопреемница, должна наследовать его положение в мировой политике.

Так формула, придуманная западными политиками для того, чтобы не ранить самолюбие русских, русскими была воспринята безо всякой иронии, и Россия буквально стала претендовать на роль, которую раньше играл СССР (и которая довела его до экономической и политической катастрофы).

Ельцин понял, что американцы ожидали от него совсем другого, и что на широкомасштабную экономическую помощь, равно как и на ускоренную интеграцию России в западные институты, рассчитывать в таких обстоятельствах не стоит.

Впрочем, ему, видимо, сохранение за Россией статуса «великой державы» и «наследницы Ялты» было важнее, чем быстрое преодоление кризиса, экономический рост и строительство демократических институтов. Поэтому ни по одному пункту политической повестки дня он американцам не уступил, чем в значительной степени дезавуировал и достигнутые днём раньше экономическое договоренности.

Клинтон смотрел на ситуацию иначе, чем Ельцин. Он не понимал, как страна, которая находилась в тисках тяжелейшего экономического кризиса и нуждалась в широкомасштабной экономической помощи (в том числе и прежде всего – от США) могла при этом претендовать на равное место в мировой политике.

Клинтон был сноб, и его снобизм был отягчён ещё и учебой в Оксфорде. И он, и его однокашник по Оксфорду Строуб Тэлботт (отвечавший в администрации Клинтона за Россию) сошлись на том, что Россия должна была определиться: либо она хотела помощи, но тогда не претендовала на место в мировой политике наравне с США, либо она хотела иметь все регалии великой державы, а в этом случае ни о какой серьёзной помощи не могло быть и речи.