Однако планам Ельцина расправиться с Хасбулатовым, Руцким, Ачаловым, Макашовым и другими не суждено было сбыться. В начале февраля ЛДПР Жириновского внесла в Думу проект постановления о всеобщей амнистии, под которую попадали, помимо прочих, все участники событий сентября-октября 1993 года, а также участники ГКЧП (август 1991 года) и известных первомайских событий 1993 года.

И Ельцин, и его сторонники были возмущены такой перспективой. Они считали, что нельзя оставлять безнаказанными очевидных преступников, которые едва не ввергли страну в полномасштабную гражданскую войну. Ведь главный лейтмотив ельцинской позиции состоял в том, что Ельцин, что называется, «малой» кровью сумел остановить надвигавшуюся «большую» кровь, то есть предотвратил гражданскую войну в России.

Возможно, так оно и было. Но история не знает сослагательного наклонения. И, поскольку гражданской войны не случилось, то эта «малая» кровь оказалась единственной в противостоянии Ельцина и Верховного Совета. И предотвратила она что-то или была лишь платой за установление Ельциным своей единоличной власти – теперь уже установить невозможно, и каждый наблюдатель на этот вопрос отвечает в соответствии с собственными представлениями о том времени и об участниках тех событий.

Но не все в ельцинском лагере были так радикальны в неприятии предложенной Жириновским амнистии. Например, один из авторов указа №1400, Сергей Шахрай, который прекрасно понимал степень его легитимности и не питал на этот счёт никаких иллюзий, быстро разглядел в думской комиссии по расследованию событий сентября-октября 1993 года угрозу не только Ельцину, но и непосредственно себе.

И поэтому он и вся фракции его партии ПРЕС горячо поддержали предложение об амнистии. Ведь оно касалось не только Хасбулатова и Ко., но и всех участников событий с президентской стороны. Как юрист Шахрай не мог не оценить перспективы думского расследования и спасительную роль амнистии для всех участников событий. Характерно, что и близкая к Черномырдину депутатская группа «Новая региональная политика» тоже увидела в этой амнистии положительный эффект и поддержала его.

Особую пикантность ситуации придало то обстоятельство, что саму идею амнистии подал не кто иной, как сам Ельцин. Дело в том, что ещё в январе он предложил Государственной Думе принять постановление об амнистии в связи с принятием новой конституции. Это была традиционная для России амнистия беременных женщин, стариков и лиц, совершивших административные правонарушения. Но никто в администрации президента не ожидал, что проект амнистии, оказавшись в Думе, может так радикально преобразиться.

Объективно говоря, эта амнистия могла бы стать реальным прологом к действительному национальному примирению, и, прав был Шахрай, она была полезна и ельцинскому лагерю тоже. Совершенно очевидно, что при таком составе думской комиссии и у Грачёва, и у Коржакова, и у Ерина (не говоря уже о самом Ельцине) не было шансов выйти сухими из воды. И, чтобы избежать такого развития событий, Ельцину пришлось бы разгонять и эту Думу. А за ней – следующую и так далее.

Но позиция Шахрая не нашла понимания у Ельцина. Президент выступил резко против этой амнистии, полностью уничтожив всякий шанс на компромисс с новым российским парламентом. Нечего и говорить, что такая реакция Ельцина только подхлестнула депутатский азарт, и 23 февраля они дружно проголосовали за полную амнистию для всех участников событий сентября-октября 1993 года, 1 мая 1993 года и августа 1991 года.

Против были только депутаты гайдаровской фракции и некоторые другие твёрдые сторонники Ельцина. Кстати, это свидетельствовало о том, что в отношении Гайдара Ельцин был прав: он продолжал поддерживать президента даже после того, как тот выставил его за дверь. В этом не было никакого политического резона: амнистия была объективно полезной и ставила точку в противостоянии властей. Со стороны Гайдара это был исключительно акт личной преданности, который Ельцин оценил в свойственном ему духе, продолжив и дальше вытирать о Гайдара ноги.

Ельцина можно понять: перед ним снова замаячила перспектива конфронтации с Думой и нового витка поисков компромиссов, разменов, заигрываний и тому подобного, то есть всего того, чего он так не хотел, и что, ему казалось, навсегда закончилось с расстрелом Белого дома и принятием новой конституции. Фактически в лице новой Думы он получил очередное издание всё того же постылого Верховного Совета, а значит вся конфронтация и стрельба 1993 года были почти что зря…

Так же, как и в Верховном Совете, у него были в Думе треть сторонников, треть противников и треть болота, которое нужно было уговаривать и которому нужно было идти на уступки. Ельцин был в отчаянии. Он рвал и метал. Он потребовал от Казанника не выполнять постановление об амнистии в части Хасбулатова и Ко. Но Казанник отклонил это ельцинское требование и, напротив, дал указание выпустить всех. После чего добровольно подал в отставку и тотчас уехал обратно в Омск.

Тогда Ельцин потребовал от силовиков не выпускать своих врагов. Но силовики ответили, что всех уже отпустили. Они, как никто, понимали, чем для них чревата отмена этой амнистии и, зная позицию Ельцина, решили сыграть на опережение. Так или иначе, но амнистию поддержали все члены ельцинской команды (прежде всего – силовики), за исключением его самого.

В результате на свободе оказались все противники Ельцина от Руцкого до Терехова, плюс все члены ГКЧП. Один генерал Варенников отказался от амнистии и потребовал суда над собой. Через какое-то время такой суд состоялся, и старый генерал выиграл его вчистую.

1 февраля Ельцину исполнилось 63 года. С сущности это был ещё совсем не старый человек, у которого впереди было по меньшей мере два с половиной года до следующих выборов. У него были почти императорские полномочия и огромный план реформ, который он едва начал реализовывать. Казалось бы, ничто не мешало наконец приступить к главному делу его жизни – строительству новой демократической России.

Но вместо этого Ельцин запил. В сущности, вся его дальнейшая карьера в качестве президента была цепью каких-то судорожных акций, сменявшихся длительными периодами застолий и последующих болезней. Все, кто его знал близко, в один голос говорят, что осень 1993 года надломила его. Тяжесть того, что ему пришлось сделать, что он считал своим долгом и что, тем не менее, большим бременем легло на его совесть, сильно изменила его.

Хотя мы и не может в точности сказать, что происходило у него в душе, то, что он сильно изменился – это факт. От прежнего Ельцина, который фонтанировал энергией и уверенностью в себе, который как бульдозер мог снести любое препятствие, не осталось и следа. Он погружался в мизантропию и апатию. Ему всё больше нравилось праздное времяпрепровождение в Президентском клубе – с игрой в теннис, пьянкой и баней. Он ограничил круг своего общения и старался как можно меньше контактировать с чужими.

В этих условиях как-то само собой получилось, что все вопросы текущего управления страной постепенно перекочевали в кабинет к Черномырдину. И Черномырдин принял это как нечто само собой разумевшееся. Он давно уже начал вникать в тонкости управления страной. Благо, у него был большой опыт хозяйственника. Он прошёл огромный путь от слесаря до министра газовой промышленности СССР, а потом создал знаменитый «Газпром» – валютный «клондайк» России.

Обществу ещё только предстоит дать оценку роли этого человека в истории постсоветской России. Но здесь мы можем с уверенностью сказать только одно. Его предшественник Гайдар лишь начал те реформы (и то – далеко не все), которые потом продолжил (а некоторые и начал с нуля) Черномырдин.

При нём продолжилась приватизация. Под его руководством началась реальная борьба с инфляцией, лоббизмом и бюджетным дефицитом. Его правительство начало борьбу за повышение собираемости налогов и за бюджетную дисциплину и отказалось от практики взаимозачетов.

При нём создавалась вся инфраструктура рынка ценных бумаг (депозитарии, регистраторы, торговые площадки и прочее), которая потом прекрасно работала для привлечения инвестиций. При нём начался выход российских компаний на международный рынок капиталов. Именно он выстроил эффективное взаимодействие с Мировым Банком и Международным Валютным Фондом. Его правительство осуществило все значимые структурные реформы, прежде всего – в военно-промышленном комплексе, ТЭКе в целом, и в угольной промышленности в частности.

Можно много писать о Черномырдине, но здесь мы ограничимся лишь этим, поскольку у нашей книги другой герой. Мы пишем книгу о Ельцине, и описывать других персонажей недавней российской истории мы будем лишь в той степени, в которой это необходимо для целей этой книги.

Инерция той большой работы, которую проделал Ельцин со своими соратниками в 1992–93 годах, сказывалась ещё долго. 15 февраля был подписан договор о разграничении предметов ведения и взаимном делегировании полномочий между Россией и Татарстаном. Закрылся предпоследний неурегулированный вопрос во взаимоотношениях между Москвой и субъектами федерации. Осталась нерешённой только проблема Чеченской республики Ичкерия, которая провозгласила себя независимым государством, а Москва этого, разумеется, не признавала.

Проблема Чечни весь год будет только нарастать, и мы чуть позже уделим этому достаточно внимания. Здесь же отметим, что тогда, в 1994 году, проблема Чечни не воспринималась неким изолированным конфликтом на общем мирном фоне.

Параллельно совсем рядом, за Главным Кавказским хребтом, шли практически одновременно три войны: между Грузией и Абхазией, между Грузией и Южной Осетией и между Азербайджаном и Нагорным Карабахом. А уже с этой стороны хребта по-прежнему ощущалось сильное напряжение после конфликта между Северной Осетией и Ингушетией. На Балканах в самом разгаре была война всех со всеми в бывшей Югославии. И только что завершился конфликт в Приднестровье.

Часть 2.

Но если все происходившие в это время конфликты находились уже в затухающей стадии, а в Ингушетии 27 февраля даже прошли выборы президента, на которых победил в целом вполне лояльный Москве генерал Руслан Аушев (что окончательно стабилизировало положение), то в Чечне всё ещё только начиналось.

После того, как в сентябре 1991 года Дудаев разогнал Верховный Совет, летом 1993 года отряд Басаева по указанию Дудаева разогнал избранный уже по дудаевским законам парламент и конституционный суд.

Но единоличное правление Дудаева продолжалось недолго. В декабре 1993 года вся антидудаевская оппозиция собралась в Надтеречном районе Чечни, который Дудев не контролировал, и учредила Временный Совет Чеченской Республики (ВСЧР) под руководством Умара Автурханова и Беслана Гантамирова. ВСЧР провозгласил своей целью собрать «Съезд народов Чечни», на котором и решить судьбу своей республики.

В Чечне установилось двоевластие. Разумеется, с самого начала Кремль был на стороне ВСЧР и против Дудаева. Этот выбор был предопределён тем, что Дудаев отказывался обсуждать вопрос об условиях вхождения Чечни (или как её называли его сторонники – Ичкерии) в состав Российской Федерации, в то время как его противники заранее были согласны на то, что Чечня останется субъектом РФ.

После выхода из тюрьмы посредником между этими противоборствовавшими силами попытался выступить Хасбулатов, но его «Миротворческая миссия профессора Хасбулатова» была безуспешной, поскольку он фактически примкнул к ВСЧР, и сторонники Дудаева не поверили всерьёз в его нейтральную позицию. Да она и не была (и не могла быть) таковой.

Надо заметить, что вплоть до начала осени 1994 года популярность Дудаева была значительно выше, чем у лидеров ВСЧР, и поэтому Дудаев не хотел вступать в переговоры со своими оппонентами и идти на какие-либо компромиссы. Он не видел в них серьёзных соперников. Поэтому он продолжал управлять Чечней без оглядки на Москву и на засевшую в Надтеречном районе и Урус-Мартане «пророссийскую» оппозицию.

Впрочем, весной 1994 года Чечня не слишком волновала Ельцина. У него были дела и поприятнее: настала пора пожинать плоды той работы, которая велась его командой (включая правительство) на протяжении последних лет.

4 апреля в Москве в результате коллективных усилий российского МИДа и чиновников ООН и СНГ было подписано заявление о мерах по политическому урегулированию грузино-абхазского конфликта и соглашение о прекращении огня и возвращении беженцев.

Окончательное соглашение о прекращении огня было подписано противоборствовавшими сторонами лишь 14 мая. Коллективными усилиями эта война была остановлена. Но, к сожалению, грузинские беженцы так до сих пор и не смогли вернуться в Абхазию.

20 апреля вступил, наконец, в силу подписанный ещё в 1992 году в Ташкенте Договор о коллективной безопасности. Возникла «Организация Договора о коллективной безопасности» (ОДКБ), в которую первоначально входили Армения, Грузия, Казахстан, Киргизия, Россия, Таджикистан и Узбекистан. Грузия вскоре вышла из ОДКБ, а через пять лет из неё вышел и Узбекистан. Договор с этого момента перестал называться «Ташкентским» (по аналогии с «Варшавским договором») и стал называться так, как он называется и до сих пор: ОДКБ.

5 мая при активном содействии российской дипломатии был подписан, а 12 мая вступил в силу протокол, положивший конец ещё одному конфликту на территории бывшего СССР – первой войне в Нагорном Карабахе.

Во внутренней же политике России 28 апреля был дан старт компании по подписанию «Договора об общественном согласии». Этим договором ельцинская команда хотела поставить точку в противостоянии между различными политическими течениями и договориться о том, что теперь вся борьба будет иметь исключительно парламентские формы и происходить на избирательных участках, а не на баррикадах.

Это было тем более актуально, что подписание договора приурочили к кануну прошлогоднего первомайского побоища, с которого в массовом сознании и начались все те печальные события, которые привели к расстрелу парламента.