Разумеется, Ельцин в силу своей природы этого не замечал и беспечно отмахивался от редких теперь замечаний оставшихся при нём демократов-рыночников. Он наверняка списывал это на ревность утративших былое влияние чиновников. Его окружали теперь люди намного более приятные и весёлые, чем эти скучные зануды.

Это его новое окружение говорило на понятном ему языке и о понятных ему вещах. Оно любило всё то же, что любил и он: чёткость доклада, простоту предлагаемого решения, оно не уносилось в бесплодные рассуждения, оно мало думало о здоровье, любило спорт, баню и выпивку. Эта компания ему нравилась намного больше, чем все эти профессора и доценты с их бесконечными моральными развилками и муками совести.

Вокруг Ельцина собрались теперь не только промышленники, но и люди несколько иного сорта. Уже в своем письме об отставке Гайдар в качестве одного из примеров того, что при принятии важных финансовых решений с ним, как с первым вице-премьером (по распределению обязанностей курировавшим финансы), ничего не согласовывали, приводил пример с выделением 500 миллионов долларов на строительство нового знания для российского парламента.

Он писал: «… Трудно понять и решение о строительстве нового здания Парламента (ориентировочная стоимость – 500 миллионов долларов). Эта сумма значительно превышает средства, которые были с трудом выделены в 1993 году для бюджетного фонда конверсии. Это впятеро больше расходов федерального бюджета по статье культуры и искусства или примерно пятая часть всего финансирования социальной сферы в прошлом году. Такое разрушительное по своим последствиям решение было также подготовлено без моего ведома и принято, несмотря на мои самые решительные возражения. В подобной ситуации лично мне трудно оправдывать политику жёсткой экономии в расходах на науку, культуру, образование, экологию. Есть тяжёлые, но неизбежные издержки жизненно необходимых преобразований, однако с ними нельзя смешивать плату за поспешные и непродуманные решения».

Конечно, Гайдар был прав. Но вину за такого рода решения и за то, что с ним ничего не согласовывали, он возлагал на Черномырдина. А в данном случае это было не так. Инициатором строительства нового здания для Государственной Думы (в реальности – капитального ремонта здания бывшего Госплана СССР в Охотном Ряду) был как раз адресат его письма – Ельцин. (Попутно заметим, что этот вопрос не согласовывали и с министром финансов Фёдоровым).

Чтобы вы, дорогие читатели, понимали значимость этого решения, скажу только, что тогдашний федеральный бюджет, с учетом цен на нефть в 15–20 долларов за баррель, был примерно в десять раз меньше нынешнего (50 миллиардов долларов по доходам против 500 миллиардов). И, следовательно, в нынешнем масштабе речь идёт о сумме примерно в 5 миллиардов.

Теперь уже не секрет, что бенефициаром этого проекта был Павел Павлович Бородин, ставший в ноябре 1993 года управляющим делами президента РФ. Это ему и выделялись такие беспрецедентные средства. И ещё примерно столько же – на ремонт сгоревшего Белого дома, куда планировали переселить правительство из комплекса зданий ЦК КПСС на Старой площади: чиновникам администрации президента уже не хватало места в Кремле, и они мечтали переселиться на Старую площадь вместо Черномырдина.

Вместе с появлением Павла Бородина появился в Москве и его протеже – албанец Бехджет Пацолли со своей компанией «Мабетекс», которая все эти ремонты и делала. Плюс к этому, Пацолли с помощью Бородина получил ещё и подряд на капитальную перестройку Московского Кремля. Он щедро одаривал ельцинских вельмож, и ходили слухи, что даже семья Ельцина пользовалась его услугами. Сейчас это крупный албанский (косовский) политик, самый богатый албанец в мире.

Гайдар описывает Ельцина после октябрьских событий так: «У меня ощущение, что я знаю двух Борисов Николаевичей Ельциных. Первый прекратил своё существование 4 октября 1993 года. Я его хорошо знаю, с ним работал. Был ещё один человек, который тоже называется Борис Николаевич Ельцин. Но он совсем другой….

Я не говорю о том, что до осени 1993 года Борис Николаевич напоминал рыцаря без страха и упрека, но это был один человек, а после 1993 года – уже другой. И тогда начал происходить… какой-то надрыв. И нравственный, и моральный, и физический… Приближённые чиновники и аппарат, они ему морочили голову.

У него было ощущение безумной усталости, и на этом начали играть в стиле: «Ну что вы беспокоитесь, не царское это дело! Сейчас придёт такой-то, например, Сосковец, и всё разрулит. Было бы что-то важное. А мы с вами пока поработаем с документами»».

Это подтверждает и Бурбулис, который в то время имел ещё возможность наблюдать Ельцина вблизи: «… 1994 год – это, я убежден, был уже крах исторической личности Ельцина… Я считаю, важно отметить, что у Гайдара до конца 1993 года сохранялось некое восторженное восприятие Ельцина. Когда оно закончилось, он ушёл. В январе 1994-го.»

Но «аттракцион невиданной щедрости» не ограничивался одним Бородиным. В очереди уже стояли Шамиль Тарпищев со своим «Национальным Фондом Спорта» и тогдашний главный коммерсант РПЦ, председатель отдела внешних церковных сношений Московского патриархата, митрополит Кирилл (Гундяев) – ныне патриарх РПЦ МП.

Возвышение Шамиля Тарпищева началось с того, что он стал тренировать Ельцина в теннис. К осени 1993 года он уже стал постоянным участником всех неформальных ельцинских застолий, а к лету 1994 года возглавил Госкомспорт. Организованный им ещё раньше «Национальный фонд спорта» (НФС) сразу после октябрьских событий Ельцин своим указом освободил от таможенных пошлин и акцизов при импорте алкогольной продукции и табачных изделий. Предполагалось, что заработанные средства пойдут на развитие спорта и строительство новых спортивных сооружений в России. Разумеется, ничего этого так и не случилось.

Аналогичных льгот добился для своих коммерческих организаций и митрополит Кирилл. Примерно с такими же красивыми обоснованиями, что и НФС.

Надо ли говорить, что после этого никакого другого канала для импорта алкоголя и табака кроме НФС и РПЦ российские коммерсанты уже не использовали? И можно смело сказать, что эта льгота нанесла чудовищный удар по (и без того нищему) российскому бюджету. По меньшей мере, примерно 20% доходов бюджета после этих ельцинских художеств как корова языком слизала.

Разумеется, Черномырдин, Чубайс, Шохин и новый министр финансов Сергей Дубинин предпринимали попытки убедить Ельцина в необходимости отмены этих решений. Но все их попытки натыкались на его недовольство и жёсткую отповедь. Всякий раз Ельцин давал им понять, что для него интересы ближайшего окружения имеют наивысший приоритет. Но и это окружение твёрдо знало: благосклонность Ельцина отнюдь не гарантирована и распространяется на них только в обмен на полную лояльность. Это была довольно архаичная, но, в глазах Ельцина, вполне работоспособная модель власти.

Вокруг Ельцина начало образовываться неформальное «политбюро» из людей, которым Ельцин по разным причинам благоволил и доверял. Это были всё те же Коржаков, Барсуков, Грачёв, Юмашев и, отчасти, Черномырдин. Теперь к ним добавился ещё и Тарпищев. Юмашев предложил организовать «Президентский клуб», в котором можно было бы поиграть в теннис, поплавать в бассейне, попариться в бане, отужинать в приятной компании друзей и так далее. Все дружно поддержали эту идею. Сразу нашлось и помещение на Воробьёвых горах. Вскоре попасть в этот клуб стало мечтой почти всех высших чиновников и крупных бизнесменов.

Прошло немного времени, и в «Президентском клубе» появился протеже Юмашева – Борис Березовский. Березовский в то время был крупным автодилером, и именно он, по просьбе Юмашева, финансировал издание второй книги Ельцина «Записки президента». Эта книга вышла на рубеже 1993 и 1994 годов и, в отличие от первой книги, уже практически полностью была написана самим Юмашевым. Ельцин лишь наметил общую канву и сделал несколько замечаний.

В последствии Коржаков утверждал, что издание этой книги тоже, как и в случае с первой книгой, принесло Ельцину существенный доход. И благодарный Ельцин, зная о спонсорстве Березовского, сам предложил принять того в члены «Президентского клуба». Так это или нет – теперь уже установить невозможно, да это и не имеет особого значения. Важно, что Березовский в начале 1994 года стал членом клуба, и это позволило ему начать ту деятельность, которая окажет огромное влияние на весь ход последующих событий.

В такой благодушной атмосфере встретил Ельцин начало работы избранной в декабре Государственной Думы. Дума собралась 11 января в наспех отремонтированном здании мэрии Москвы на Новом Арбате (бывшее здание СЭВ, которое сильно пострадало после пожара 3 октября 1993 года). Там было тесно, работать было неудобно, но капитальный ремонт здания в Охотном Ряду завершился лишь через год. В это новое здание Дума переехала лишь в мае 1995 года. Там она заседает и поныне.

Уже 14 января депутаты выбрали себе председателя. Им вполне предсказуемо оказался представитель левых сил, член фракции Аграрной партии, Николай Петрович Рыбкин. Избрание Рыбкина было воспринято в Кремле без энтузиазма: это был очевидный реванш антиельцинских сил, и он не сулил Кремлю ничего хорошего. Во всяком случае, это не был знак того, что Дума намерена наладить конструктивную работу с президентом и правительством. Однако после этого избрания Дума погрязла в обсуждении процедурных и организационных вопросов, и тревога в Кремле несколько улеглась.

Новый звоночек случился 9 февраля, когда Дума приняла решение о создании думской комиссии по расследованию событий сентября-октября 1993 года. Уже 16 февраля был утверждён персональный состав этой комиссии. В неё вошли депутаты: В.Виноградов и В.Киселев (оба из ЛДПР), В.Филимонов и Г.Чуркин (оба из КПРФ), Ж.Лозинская (Женщины России), А.Мельников («Яблоко»), С.Михеев (Новая региональная политика), Ю.Власов (Российский Путь), В.Кожемякин (ПРЕС), С.Говорухин (ДПР), В.Грицань (Выбор России).

Этот расклад был явно не в пользу Ельцина. Пятеро депутатов в этой комиссии были априори, в силу своей партийной принадлежности, против Ельцина. А ещё трое: Говорухин, Власов и Мельников были известны своим категорическим неприятием ельцинского указа №1400 от 21 сентября («О поэтапной конституционной реформе») и последовавшего за ним расстрела Белого дома.

Таким образом, Ельцин мог хоть в какой-то мере рассчитывать на поддержку лишь трёх членов комиссии: Кожемякина, Грицаня и Михеева. Этого было явно недостаточно для того, чтобы спокойно наблюдать за работой этой комиссии. Мало ли чего они там «нарасследуют»?

Дело в том, что формально расследование событий сентября-октября 1993 года Генеральная прокуратура начала ещё в конце сентября. Но все независимые наблюдатели в один голос говорили, что это следствие велось тенденциозно, и что законность указа №1400 им вообще не исследовалась.

То есть следствие изначально исходило из тезиса о его безусловной законности, а значит, всякое противодействие его исполнению рассматривало как преступление. То обстоятельство, что существовало как минимум одно никем не отменённое решение Конституционного суда о незаконности этого указа, полностью следствием игнорировалось.

Хотя это расследование Генпрокуратуры по причине такой лояльной Ельцину позиции мало его беспокоило, он всё же решил «укрепить» руководство Генпрокуратуры и сменить генерального прокурора. Руководивший ею Валентин Степанков не вызывал у окружения Ельцина большого доверия. В том числе и потому, что в критические дни сентября-октября 1993 года он слишком часто, по их мнению, наведывался в Белый дом и не выражал ожидаемого ими восторга по поводу непреклонности Ельцина.

Ельцин ещё до штурма Белого дома замыслил, как ему казалось, блестящую кадровую комбинацию. Все мы помним, как в 1989 году на Съезде народных депутатов СССР, при выборах Верховного Совета, депутат из Омска Алексей Казанник отказался от своего места в пользу Ельцина.

Теперь Ельцин решил, что настала пора отблагодарить человека, проявившего такую очевидную лояльность персонально ему. Как раз накануне событий у Белого дома Егор Гайдар, как первый вице-премьер, совершая поезду по России, в ночь с 1 на 2 октября 1993 года летел из Хабаровска обратно в Москву. По просьбе Ельцина он сделал остановку в Омске и привёз Казанника с собой в столицу.

Уже 5 октября, сразу после завершения штурма Белого дома, Ельцин уволил Степанкова и назначил генеральным прокурором РФ Казанника. Это его решение было не безупречным с юридической точки зрения, и Степанков, разумеется, его оспорил. Двоевластие в Генпрокуратуре продлилось до конца декабря, пока ельцинское окружение не уговорило Степанкова просто написать заявление об увольнении по собственному желанию. И лишь после этого Казанник смог полноценно возглавить Генпрокуратуру.

К середине февраля, едва только Казанник начал входить в курс дела, у Генпрокуратуры в деле расследования событий сентября-октября 1993 года появился серьёзный конкурент в лице сформированной Государственной Думой комиссии. Это не сулило Ельцину и всему «Президентскому клубу» ничего хорошего. И они очень хорошо вдруг поняли это.

Действительно: стоило только думской комиссии начать своё расследование с анализа конституционности указа №1400, как вся конструкция, которую выстраивали ельцинские юристы (Шахрай, Собчак и прочие) сразу разваливалась, и дальнейший ход событий сулил бы новое противостояние законодательной и президентской ветвей власти.

Однако Ельцин тогда не осознавал нависшей над ним опасности и продолжал настаивать на ускоренном расследовании дел в отношении всех своих противников и приговоре всех их к расстрелу. Разумеется, в его версии расстрел нужно было привести в исполнение немедленно, сразу после вынесения приговора. Мы помним, что ещё в момент штурма Белого дома Коржаков имел поручение от Ельцина застрелить Руцкого и Хасбулатова «при попытке к бегству». И честно признался, что не выполнил его потому, что не подвернулся подходящий момент: всякий раз было слишком много свидетелей.