Ельцинский референдум состоялся тогда же, 12 декабря. Его результат не мог не порадовать Ельцина: «за» проголосовало 58,43% россиян при явке 54, 81%. Конституция была принята, и Ельцин мог праздновать теперь уже окончательную победу: он, наконец, сосредоточил в своих руках всю ту власть, о которой мечтал, и к которой так долго стремился.

Справедливости ради нужно сказать, что для этой победы Ельцину пришлось пойти на хитрость: в своём указе о голосовании по проекту конституции он не стал употреблять термина «референдум», он назвал его «всенародным голосованием». Это было сделано специально: в противном случае ему пришлось бы пользоваться нормой Закона «О референдуме», при которой решение считалось бы принятым, если за него проголосовало бы более 50% от общего числа избирателей (как это было в случае с апрельским референдумом).

Таким образом, фактически проведя референдум, но назвав его никому неведомым «всенародным голосованием», Ельцин ушёл от необходимости следовать букве закона. И конституция была принята простым большинством от принявших участие в голосовании, но не большинством от общего числа избирателей: при общем числе избирателей в 106 миллионов человек, за неё проголосовало около 33 миллиона, то есть 31%.

Остаток года прошёл в праздновании Ельциным и его верными соратниками окончательной победы. Все враги были повержены и долгожданный приз – фактически единоличная власть над огромной страной – был у него в руках. Все остальные неприятности: Чечня, Дума, экономика и прочие проблемы в отсутствии сопротивления со стороны недоброжелателей казались ему тогда вполне решаемыми…

Глава 9. Ельцин. Власть.

Часть 1.

Новый 1994 год Ельцин встретил пусть и не на вершине своей популярности, но точно на вершине власти. Все враги были повержены, и максимально возможная в тех условиях власть сосредоточилась в его руках.

Теперь, после принятия новой конституции, он мог практически самостоятельно формировать правительство. Через Думу ему нужно было проводить только кандидатуру премьера. При этом, в случае её неутверждения, у него было право распустить Думу. Естественно, это был сильный рычаг давления на депутатов: далеко не каждый из них был уверен, что вновь сумеет выиграть выборы.

Удачно для Ельцина (и для России в целом) складывалась и международная обстановка. Запад, наконец, осознал, что СССР – стал уже историей, и он имел дело со множеством новых и, как тогда казалось, демократических государств. Поэтому 10–11 января в Брюсселе прошла встреча глав государств-членов НАТО, на которой была принята программа «Партнёрство во имя мира». Это была программа установления дружественных отношений с государствами бывшего Варшавского договора, в том числе – и с государствами, возникшими на руинах Советского Союза.

Сегодня многие из этих государств уже стали членами НАТО. Некоторые (Грузия, Молдова и Украина) – всё ещё стремятся туда. А Россия теперь уже официально находится в статусе противника. Но тогда всё постсоветское пространство испытывало эйфорию от открытости Запада, и уже 8 февраля Украина, а 22 июня Россия официально присоединились к программе «Партнёрство ради мира».

14 января в Москву приехали президент США Клинтон (как раз из Брюсселя) и президент Украины Кравчук. Здесь они и подписали трёхстороннее заявление о порядке передачи России ядерных боеголовок с территории Украины, о компенсации и гарантиях безопасности Украины. Так завершился двухлетний процесс сосредоточения всего ядерного арсенала СССР в руках у России. Казахстан и Белорусия сделали это ещё раньше.

Теперь Ельцин стал ещё и главой мощнейшей ядерной державы, имевшей паритет с США. От всего этого просто захватывало дух. В Кремле праздновали победу.

Иначе обстояли дела в правительстве. Там после думских выборов повисла тягостная пауза. Хотя формально Черномырдин не входил ни в какую из партий, было ясно, что он держит сторону Шахрая и Шохина (ПРЕС) против «Выбора России» (Гайдар, Фёдоров, Чубайс).

Всё дело в том, что Ельцин держал интригу: даже после думских выборов он не делал никаких намёков на то, кого же он всё-таки видит премьером: Черномырдина или Гайдара. Разумеется, что в таких условиях действующий премьер старался максимально усложнить работу своему конкуренту. И, похоже, Ельцина это полностью устраивало: он как будто специально стравливал этих двух изначально вполне хорошо относившихся друг к другу людей.

Позволим себе ещё раз процитировать Гайдара:: «У меня с Черномырдиным были приличные отношения в то время, когда он работал под моим началом, вполне спокойные. Он вёл себя порядочно, в премьеры не лез. Был такой момент, когда стало ясно, что у меня есть серьезный шанс вылететь из кресла, и был набор людей, которые начали суетиться. А Черномырдин – нет. Он вёл себя достойно… Единственный момент, когда мне с ним было очень тяжело, когда и его и меня поставили в очень сложное положение, это конец 1993-го, начало 1994 года, когда я, почти официальный его преемник на этом посту, работал его первым замом. Это никому бы не понравилось. Это было время, когда отношения между нами были напряжёнными.»

Ситуация осложнялась ещё и тем, что думские выборы не дали ответа на вопрос, какая партия одержала верх. А значит – какой политический курс являлся очевидным выбором народа. Гайдар имел (с учётом одномандатников) самую большую фракцию в Думе, но она составляла всего 14,2% мест. Даже с учетом других партий демократической направленности (ПРЕС, Яблоко, ДР и других), они вряд ли контролировали больше 30–35% голосов. Но ситуация и внутри демократического лагеря была не очень конструктивной: все лидеры этих партий имели очень напряжённые личные отношения друг с другом.

В этих условиях Ельцин всё больше склонялся к тому, чтобы оставить Черномырдина премьером. Слишком очевидная публичная поддержка Гайдаром Ельцина 3–4 октября 1993 года сослужила ему плохую службу: с такой историей за плечами он не мог рассчитывать на конструктивный диалог с Думой, в которой не менее 25% голосов контролировали коммунисты и примкнувшие к ним аграрии и прочие выходцы из бывшей советской номенклатуры.

Хотя Черномырдин в этих событиях тоже занимал проельцинскую позицию, его роль была не такой публичной, и он сохранил свои тесные контакты с хозяйственным лобби, которое было хорошо представлено в Думе, в том числе и среди коммунистов. У Гайдара же таких контактов практически не было. Поэтому Черномырдин имел больше возможностей наладить конструктивную работу с Думой, чем Гайдар.

И хотя полномочия Думы были меньше в сравнении со Съездом народных депутатов и Верховным Советом, правительство, тем не менее, должно было иметь с ней конструктивные отношения – как с законодательным органом, утверждавшим, среди прочего, бюджет страны.

Все эти соображения и привели к тому, что Ельцин вдруг резко охладел к Гайдару, и Гайдар это понял. Он понял, что место премьера ему не светит, а оставаться заместителем Черномырдина в отсутствие ельцинской поддержки означало быть просто пешкой в руках аппарата, который быстро превратил бы его в «свадебного генерала». И если Сосковца такая роль устраивала, то Гайдар, разумеется, был человеком другой породы.

13 января Гайдар оправил Ельцину довольно резкое письмо, в котором, высказав ряд претензий к работе правительства, он, в частности, написал: «… я не могу быть в правительстве и, одновременно, в оппозиции к нему. Я не могу отвечать за реформы… не обладая необходимыми рычагами для последовательного проведения экономической политики, в правильности которой я убеждён. Поэтому, к моему глубокому сожалению, я вынужден отказаться от предложенного мне поста первого заместителя председателя правительства Российской Федерации. Вместе с тем заверяю Вас, что буду твердо поддерживать Вас и Вашу политику реформ».

Гайдар позже признавался, что он рассчитывал хоть на какую-то позитивную реакцию Ельцина. Он искренне верил, что Ельцин захочет разобраться в сути его, Гайдара, претензий к правительству. Он был готов работать с Черномырдиным даже в должности его первого заместителя, но при условии, что важнейшие экономические решения будут согласовываться с ним. Гайдар не был тщеславным человеком и всегда руководствовался лишь пользой дела.

Но прождав неделю и не получив от Ельцина никакой реакции на своё письмо, 20 января он ушёл в отставку и полностью сосредоточился на работе лидера фракции «Выбора России» в Государственной Думе.

Ельцин остался верен себе: поняв, что в лице Гайдара он не получит непримиримого политического оппонента, и что тот будет продолжать его поддерживать (а именно это было для Ельцина главным в письме Гайдара), он, по своему обыкновению, без колебаний с ним расстался. Для верности он ещё отужинал с ним, лишний раз убедился в его лояльности и, похлопав по плечу и наигранно взгрустнув, закрыл за ним дверь.

Так он поступал со всеми, кому был обязан своим восхождением, и кто через какое-то время, по его мнению, переставал быть ему полезен. И он не видел причин вести себя как-то иначе в отношении Гайдара. Несмотря даже на то, что в решающие часы 3 октября 1993 года именно Гайдар едва ли не спас Ельцина в момент, когда его власть висела на волоске, и все силовики, испугавшись, заняли выжидательную позицию.

После отставки Гайдара другой либеральный экономист, министр финансов Борис Фёдоров надеялся, что Ельцин предложит ему ставший вакантным пост первого вице-премьера, резонно предположив, что Ельцин не захочет так демонстративно расстаться со всеми людьми, олицетворявшими курс реформ. Но, не дождавшись этого, 26 января он тоже подал в отставку и ушёл, вслед за Гайдаром, в Думу.

После этих отставок в экономическом блоке правительства политически активными фигурами оставались Чубайс в должности вице-премьера и председателя Госкомимущества и Шохин, которого срочно перебросили с социального блока на руководство министерством экономики. Но, даже с учетом этих фигур, реформистское крыло в правительстве сильно ослабло, и автоматически усилился Сосковец, как первый вице-премьер и лидер директорского лобби.

Конечно, Черномырдин, выиграв схватку с Гайдаром, постепенно начал осознавать, что по умолчанию теперь сам он должен был стать мотором реформ. Но это осознание далось ему очень тяжело и происходило очень долго. И, пожалуй, лишь к середине 1995 года он до конца понял это своё предназначение. Его дрейф от поддержки Сосковца к поддержке Чубайса был медленным и в 1994 году ещё совсем почти не ощущался.

Из серьёзных реформ в стране по инерции ещё продолжалась чековая приватизация, которая, впрочем, не добавляла Ельцину популярности. Борьба с инфляцией проходила вяло, по результатам года инфляция составила больше 215%. Это и неудивительно: борьба с инфляцией возможна только в условиях жёсткой борьбы с лоббизмом.

Но Ельцин сильно переоценил себя, думая, что главным источником лоббизма являлся Верховный Совет, и что, избавившись от него, он радикально снизит лоббистское давление на денежные власти страны. Ничуть не бывало: вокруг самого Ельцина быстро сформировались различные группы, которые так или иначе требовали не останавливать печатный станок.

В условиях галопирующей инфляции начала резко снижаться общественная поддержка реформ. Ситуация усугублялась ещё и тем, что, несмотря на отчаянные просьбы правительства, подчинённые напрямую Ельцину силовики не собирались пресекать абсолютно противоправную деятельность набиравших силу финансовых пирамид.

1 февраля печально известная финансовая копания МММ начала нигде не зарегистрированный выпуск акций. Огромное количество людей их купило. Но уже 4 августа компания обанкротилась, и все деньги граждан пропали. И таких компаний были десятки: «Тибет», «Властелина», «Нефтьалмазинвест», «Хоперинвест» и другие. Как потом выяснилось, многие из них находились под покровительством ельцинских силовиков.

Разумеется, люди предъявляли претензии к правительству и к проводимой им приватизации. Но объяснить людям реальные причины их несчастий у правительства не было никакой возможности. Для этого нужно было вступить в прямую конфронтацию с ельцинскими силовиками. А тогда (как, впрочем, и теперь) они пользовались полным доверием президента, и поражение в таком конфликте было бы правительству гарантировано.

В условиях резкого падения популярности властей, ни о каких новых структурных и институциональных реформах не могло быть и речи. Ельцин вдруг понял, что продолжать реформы, не рискуя потерять власть, он не может. И поэтому он сделал очевидный для него в такой ситуации выбор: он остановил реформы.

Случилось то, что неизбежно должно было случиться: кровавый разгон Верховного Совета, который Ельцин провел под лозунгом борьбы за продолжение реформ, сделал его фактически единоличным правителем страны. Но, сделавшись таким правителем, Ельцин тут же отказался эти реформы продолжать. В том числе и потому, что сам октябрьский разгон сильно подорвал лимит доверия, который народ ему выдал.

Теперь, задним числом, понятно, что реальной целью Ельцина была власть, а не реформы. И, достигнув своей цели, он легко отказался от ставших ненужными и опасными для его власти реформ. Но тогда это смотрелось иначе, поскольку вся реформистская фразеология активно продолжала педалироваться и усыпляла наиболее политически активные слои общества.

Более того, будучи человеком интуитивным, а не рефлексирующим, Ельцин и сам искренне считал, что он продолжал проводить вполне реформаторский курс и не отказался ни от каких своих либеральных лозунгов. Но теперь он проводил реформы не наскоком, не на живую нитку, а солидно, не спеша: как и советовали ему знающие и умудрённые жизненным опытом хозяйственники.

Фактически главным бенефициаром событий 3–4 октября 1993 года стало хозяйственное лобби, так называемые «красные директора» и региональные вожди, которые, оттеснив реформаторов от рычагов власти, остановили реформы и предались ничем не ограниченному лоббизму.