Ельцин же так не считал. Мы уже писали, что с весны 1992 года он смотрел на Гайдара с большой симпатией, но и с опаской. И всё, что в Гайдаре ему импонировало: и его молодость, и компетентность, и умение просто и понятно объяснять сложные вещи, и его мужество, и то, что его любят в демократических кругах и в среде интеллектуалов, – всё это одновременно и пугало Ельцина.

Он всей своей звериной интуицией чувствовал в Гайдаре человека следующего поколения, политика другого уровня и других горизонтов. Он понимал, что Гайдар – это человек, который лучше него подходит для того, чтобы вести Россию дальше, в неведомый ему мир демократии и свободы, в рынок и в постиндустриальный мир, в XXI век, в ту жизнь, которая будет после фукуямовского «конца истории».

Но именно этого он и не мог позволить. Зря, что ли, он устроил эту бойню в центре Москвы и едва не спровоцировал гражданскую войну? Уж точно не для того, чтобы стать свадебным генералом и отдать бразды правления этому милому юному толстячку! Ельцин не видел никакого смысла в том, чтобы, вырвав с кровью у своих врагов всю полноту власти, уже через месяц своими собственными руками смастерить себе соправителя, с которым он вынужден будет считаться, искать компромиссы, опять идти на уступки…

Да и ребята, которые во всей этой грязи вывалялись по полной программе (Коржаков, Грачёв, Барсуков, Ерин и другие) не поняли бы этого. Сказали бы: это мы что, для этого «доцента» старались, что ли? Мы для тебя надёжа-государь пуп рвали и грех на душу брали. Ты уж не обессудь, но так мы не согласны. Ты давай не дури, иди, правь самодержавно, без всех этих умников. А мы тебя подопрём. И кому надо – завсегда рот заткнём. Ты только мигни…

Нет, не такой был Ельцин человек, чтобы властью делиться. Я, мол, эту корону кровью умыл. И она теперь по праву – моя. И ничья больше. Не отдам. Сам буду править. Один. Точка.

Это был переломный момент его правления. До этих пор считалось, что Ельцин был «первым среди равных». Что он был ставленником так называемых «демократов», и этих демократов можно было более или менее ясно идентифицировать: частью как отцов-основателей Межрегиональной группы, частью как активистов Демократической России, частью как членов гайдаровской команды. И как бы само собой разумелось, что не только у членов этой неформальной «партии» был лидер – Ельцин, но и у лидера была обязанность прислушиваться к мнению «партии» и опираться на её поддержку не просто так, а всё-таки придерживаясь её ценностей и её целей.

Именно при поддержке этих людей он пришел к власти. Именно благодаря им, он её удержал и стал тем, кем стал. Но после случившегося 3–4 октября он вдруг всем своим существом почувствовал, что связь с этими людьми, которая всё это время тяготила его, ему больше не нужна. Он понял, что государство, как сильная норовистая лошадь, долго брыкалось и сопротивлялось, но, наконец, покорилось ему. Он почувствовал, что подчинил его своей воле, и оно уже управляется им.

Как воспитанник командно-административной системы, скроенной ещё по сталинским лекалам, он понимал всю первобытную суть государства как машины насилия. Все эти рассказы про сдержки и противовесы, конкуренцию властей и общественный договор его мало трогали. Он отдавал должное изяществу этих интеллектуальных построений и даже в чём-то соглашался с ними.

Но он знал главное: полицейский сапог и танки в городе – это аргумент, который бьёт любые бумажные законы и правила. Когда говорят пушки – молчат не только музы. Затыкают рот даже самые разудалые краснобаи. И, следовательно, тот, кто этими пушками управляет, и есть настоящая власть. В сущности, только это и есть государство. А остальное – демагогия и праздные рассуждения столичных бездельников. Остальное существует лишь постольку, поскольку в наличии есть защищающая это «остальное» машина принуждения.

Ельцин никогда глубоко не изучал ни истории, ни науки об обществе, ни того пути, который прошла эта наука за тысячи лет своего существования от Аристотеля до наших дней. Его теоретический багаж в этом вопросе исчерпывался тем вульгарным марксизмом, которым его пичкали в институте и, позже, на партийной работе в аппарате сначала обкома, а потом ЦК КПСС. И у него, разумеется, в голове сидели лишь ленинские формулировки про то, что «государство – это машина для угнетения…», и что «государство – это аппарат насилия…».

Поэтому, когда в практической жизни он сам пытался как-то иначе, не на голом насилии, выстроить некое правильное, «доброе» государство, которое он мысленно рисовал в своём воображении, он всякий раз натыкался на бесконечную говорильню, саботаж и воровство. Он всё больше убеждался в том, что «народ по-хорошему не понимает». Особенно это касалось его политических оппонентов: стоило попытаться договориться с ними миром – они мигом садились на голову.

Человек, воспитанный на догматическом марксизме, не мог воспринимать всё это иначе, чем «болото», «загнивание» и «торможение». Он видел в этом только «отжившие формы», которые лишь мешали историческому «прогрессу». И тут память услужливо подсказывала марксистскую формулировку про то, что насилие — это повивальная бабка истории. И всё становилось на свои места: ради «прогресса» можно было и пострелять. Исторически это было оправдано.

Российское общество в силу своей истории вообще очень толерантно к насилию. А когда это насилие ещё и обосновывается как неизбежное и прогрессивное, то и подавно тянет применять его всякий раз, когда попытки найти компромисс более щадящими способами кажутся безуспешными.

Внутри этой картины мира совершенно не было места для осознания того обстоятельства, что за пределами машины насилия стоял намного более важный вопрос о контроле над этой машиной. Как организовать этот контроль так, чтобы он не оказался в руках злонамеренных людей? Должен ли человек, который контролирует машину, сам подчиняться кому-то? И что делать, если он не подчинится установленным для него правилам? И что делать если эту машину не контролирует вообще никто, и она предоставлена сама себе?

Императрица Анна Иоанновна, призванная петровской элитой на царство на определённых условиях («Кондициях»), став императрицей, публично разорвала их и стала царствовать самодержавно. Именно это и случилось после октябрьских событий 1993 года: Ельцин разорвал свою связь с демократами и, почувствовав в своих руках все рычаги управления машиной насилия, осознал, подобно Людовику XIV, что «государство – это я».

Ельцин в силу своей природы и своей биографии представлял собой чистейший образец некоего древнего персонажа, для которого стремление к власти не требовало никакого обоснования и само по себе являлось добродетелью настоящего героя. Для такого героя власть являлась естественным и само собой разумевшимся призом за подвиги, совершённые для её достижения. Зачем ему власть, и что он собирался с ней делать – это вопросы, которые не задавались, поскольку всякий миф заканчивался тем, что герой получал в своё распоряжение престол. Что происходило с ним дальше – неведомо…

Именно поэтому ключевым вопросом для Ельцина был контроль над силовым блоком. Он раз за разом, снова и снова редактировал эту часть проекта конституции с тем, чтобы как можно яснее и чётче прописать свой личный, персональный контроль над всей машиной насилия: как над армией, так и над всеми спецслужбами. И именно в таком виде конституция и была предъявлена народу для референдума.

Что же касалось выборов в Федеральное Собрание, то ситуация с ними оказалась неожиданной.

Хорошо знавший эту сторону Ельцина Шахрай очень быстро понял, чего хотел (но не говорил) Ельцин. Он знал, что внутри гайдаровской команды был внутренний конфликт между Гайдаром и Шохиным. И что Шохину симпатизировал Черномырдин. И что Черномырдин, в силу своего положения, не хотел уступать место премьера Гайдару. Эти обстоятельства сказались, в том числе, и на результатах выборов.

Сам Гайдар свои отношения с Черномырдиным описывает так: «…у меня с ним были приличные отношения в то время, когда он работал под моим началом, вполне спокойные. Он вёл себя порядочно, в премьеры не лез. Был такой момент, когда стало ясно, что у меня есть серьёзный шанс вылететь из кресла, и был набор людей, которые начали суетиться. А Черномырдин – нет. Он вёл себя достойно. Единственный момент, когда мне с ним было очень тяжело, когда и его и меня поставили в очень сложное положение, это конец 93-го, начало 94 года – когда я, почти официальный его преемник на этом посту, работал его первым замом. Это никому бы не понравилось. Это было время, когда отношения между нами были напряжёнными».

Гайдар был уверен, что Ельцин в любом случае поддержит его. Поэтому довольно самонадеянно принялся формировать список своей партии на выборах в Думу. И вместо того, чтобы сформировать широкую реформаторскую коалицию, взяв в неё все проправительственные силы от Черномырдина до Чубайса, он решил сформировать её только из своих твёрдых (как ему в тот момент казалось) сторонников и людей, выбор которых (опять же – как ему казалось) одобрил бы Ельцин.

Это была ошибка. Гайдар, при всём его уме, повёл себя очень наивно и беспечно. Впрочем, вся его последующая политическая карьера показала, что он, будучи незаурядным экономистом и мужественным человеком, в вопросах политической интриги оказался полным профаном.

Глядя сегодня на список, с которым гайдаровская партия «Выбор России» пошла на выборы, не испытываешь ничего, кроме недоумения. Как там оказался Полторанин? Человек, который методично уничтожал репутацию гайдаровской команды, и который покинул фракцию, не досидев до конца срока? Что там делал ныне видный единоросс Андрей Макаров, который вышел из партии буквально сразу после избрания в Думу? Как там оказалась Элла Памфилова? Характерно, что эта ныне активная сторонница Путина меньше, чем через год после избрания в Думу, вышла из фракции из-за того, что она была против правительства Черномырдина в «котором от реформ ничего не осталось»!

Можно назвать ещё несколько десятков фамилий, которые непонятно каким образом оказались в этом списке, и которые предали своего лидера сразу же, как только у них появились более интересные перспективы. Теперь уже очевидно, что многие (если не большинство) фигурантов этого списка стремились в него попасть не потому, что были искренними сторонниками Гайдара, а потому, что рассчитывали на те привилегии, которыми, по их мнению, должны были обладать депутаты правящей партии…

Достаточно сказать, что сразу после выборов во фракции «Выбора России» было 78 депутатов, к концу же полномочий этой Думы (а она в первый раз выбиралась всего на два года) их осталось лишь 47 человек. 31 член фракции (40%) в течение этого короткого периода предпочли выйти из неё и присоединиться к другим партиям и группам. Наверное, излишне говорить, что большинство из них никогда не оказались бы в депутатском кресле, если бы не поддержка Гайдара и не включение их в его партийный список.

И совершенно непонятно, почему в этом списке нашлось место для Полторанина, но не нашлось для Шохина. Нашлось для Памфиловой, но не нашлось для Меликьяна. Нашлось для Макарова или Бунича (непримиримого критика приватизации), но не нашлось для Шахрая или Калмыкова. И, наконец, совершенно непонятно, почему в нем не оказалось Черномырдина, но оказался, например, Авен, который вообще никак не проявил себя ни как политик, ни как депутат…

Вот как Шохин описывает это эпизод: «…Я Егора спрашиваю: Егор, ты формируешь список?» – «Да». – «Можешь мне объяснить, почему многие члены кабинета мимо кассы пролетают?» Он говорит: «Ну, вы же профессионалы-технократы, зачем вам политикой заниматься?»

Очевидно, что это была лишь отговорка. Чем технократ Чубайс отличался от технократа Шохина было более-менее ясно: он был намного ближе Гайдару в личном плане. Их связывала долгая дружба, и в его лояльности Гайдар ни минуты не сомневался. Чего он не мог сказать о Шохине. Хотя Шохин, разумеется, был вполне квалифицированным человеком и полностью разделял общее направление гайдаровских реформ.

Далее Шохин вспоминает: «… говорят у Явлинского плохие советники потому, что не советовали ему создавать коалиции. А советники Гайдара лучше? Они ему говорили: «Формируем список только из своих, берём власть в свои руки.» А расширить коалицию? Это хорошие советники, которые не советуют вам создавать коалицию с людьми, готовыми к сотрудничеству?».

Но, повторимся, ситуация, на наш взгляд, была ещё глупее. Чем Шохин «хуже» Чубайса, допустим, было понятно. Но чем Шохин был хуже Полторанина, а Шахрай – Памфиловой? И уж тем более – чем они хуже каких-то Макарова или Александрова? Этот шаг Гайдара до сих пор не поддается объяснению...

Разумеется, и Шахрай, и Шохин, и все остальные не попавшие в список «Выбора России» деятели правительства, при молчаливом согласии Черномырдина (по одним причинам) и Ельцина (по другим), быстро организовали свою партию. Назвали они её «Партией российского единства и согласия» (ПРЕСС) и пошли на выборы своим списком. Инициатором создания этой партии выступил Шахрай. Он же её и возглавил.

Но даже с учётом этой ошибки Гайдар был бы вправе рассчитывать на победу, если бы его поддержал Ельцин. Инерция октябрьского триумфа была такова, что если бы Ельцин однозначно поддержал Гайдара так же, как Гайдар в трудную минуту поддержал его, то всё могло пойти по-другому: Ельцин в тот момент казался воплощением власти и силы, и это притягивало людей.

Но Ельцин воспользовался старым принципом «разделяй и властвуй» и столкнул в борьбе за голоса избирателей тех, кто мог бы выступить консолидировано. Он рассуждал, по всей видимости, так: обе партии ищут моего покровительства, а их лидеры хотят оставаться при власти. Моей власти. Выступая двумя списками, они суммарно наберут примерно столько же голосов, сколько набрали бы, выступи они единым списком. И все эти голоса, так или иначе, будут лояльны мне. Таким образом, я ничего не теряю. Но теряет каждый из них в отдельности: у каждого из них власти будет меньше, чем если бы они объединились. Вот и хорошо: тем меньшую опасность они будут для меня представлять.