Перестановка совершилась в декабре 1985 года. Гришин был освобождён от должности (а в феврале 1986 года и вовсе отправлен на пенсию), а новым главой московской партийной организации стал Ельцин.

Здесь может возникнуть недоумение. В Свердловске Ельцин был первым секретарём областного комитета, в Москве же – только городского. Но понижения в должности не было, напротив: Москва была особым городом, выпадавшим из республиканско-областной иерархии. Поэтому даже формально московский партийный руководитель был приравнен к руководителям областным.

А неформально московский пост открывал огромные перспективы: с одной стороны, руководством столицей, в которой располагались самые верхи власти, с другой – возможностью в эти верхи войти: по традиции (как и Гришин до него) Ельцин мог рассчитывать стать членом Политбюро.

Назначение это, впрочем, вызывало сомнения. Вот как описывает обсуждение кандидатуры Ельцина хорошо его знавший земляк, бывший директор Уралмаша, Николай Иванович Рыжков (в тот момент – секретарь ЦК КПСС, а в будущем – премьер-министр):

«… Дело было так. Как-то вечером сижу у себя в кабинете на Старой площади. Звонит Горбачев. Говорит, если не занят, зайди. Ну, наши кабинеты в одном коридоре. Пришел — он сидит с Лигачевым. Спрашивает, как я отношусь к тому, чтобы на Москву вместо Гришина поставить Ельцина.

Я чуть не упал. Вы что, серьезно, говорю? Вы, что, его еще не раскусили — ему только гвозди кувалдой в бетон забивать. А это все-таки Москва, культурный город. Считаю это ошибкой. К тому же он сильно пьет — вы же его не на председателя колхоза рекомендуете.

Лигачев спрашивает: что, больше Рябова пьет? Тут я разозлился. Спрашиваю: помните, его с совещания по экономике двое под руки выводили? Лигачев на это говорит: «Ну, так это он две ночи не спал — готовился, устал». Ну да, устал, говорю, это к нему земляки приехали, и они с вечера до пяти утра гуляли. В общем, вы меня можете не слушать, но я вас предупреждаю: придет время, и он вас так подведет, что будете локти кусать.

А на Политбюро я буду молчать. Делайте, что хотите. Потом Горбачев признался, что я их предупреждал, а они меня не послушали. Когда многие поняли, каков Ельцин на самом деле, были предложения послать его послом куда-нибудь. Но это уже без меня. После того, как у меня случился инфаркт, Горбачев отправил меня на пенсию.

Дело в том, что Ельцин же мой земляк. Знакомы еще с 1969 года. Он строил панельные дома в центре Свердловска, а я руководил «Уралмашем» на отшибе. Мы с ним никак не соприкасались — у нас свои строители были. […]

Сначала он вел себя скромно. А потом, когда Якова Петровича Рябова, первого секретаря Свердловского обкома, перевели в Москву, в ЦК, Ельцин занял его кресло и сразу же стал пить. Эта его слабость не была секретом. Например, Владимир Иванович Долгих обращал на это внимание Лигачева, когда тот хотел Ельцина в Москву перевести, не рекомендовал это делать. Ельцин, когда напьется, глупо выглядел, становился самовлюбленным. Мог кого угодно грубо оскорбить. И тоже страдал амбициями — рассчитывал не просто в Москву, а сразу секретарем ЦК. Не строитель он был, а по характеру — разрушитель. Создавать что-либо был не способен…»

Так или иначе, но решение было принято…

Так начался новый этап карьеры Ельцина – на этот раз соратника Горбачёва и активнейшего деятеля Перестройки на самом ключевом её участке – в столице.

Своё правление новый градоначальник начал с крайне жёсткой критики гришинского руководства, получив на то полную свободу действий от Лигачёва. Главными направлениями этой критики стали не только бездеятельность и неэффективность прежней власти, но и её привилегии, злоупотребления и даже прямая коррупция.

Важным при этом было то обстоятельство, что эта нараставшая критика звучала не только в самом горкоме и даже не только в Политбюро, но и на открытых собраниях и даже в прессе. Непривычные к подобным разоблачениям москвичи с удивлением читали в официальных газетах о том, о чём раньше лишь шёпотом говорили на кухнях, и узнавали приметы того, что будет названо «Застоем».

Да и сам Ельцин делал в своей критике всё более масштабные обобщения о партийных привилегиях и несправедливости уже всей брежневской элиты. От этого новый градоначальник сразу получил широкую известность и популярность непримиримого борца с привилегиями, хотя от положенного ему теперь по должности лимузина ЗИЛ («членовоз») отказываться и не думал.

Из критики прежнего руководства логично вытекали и чрезвычайно масштабные кадровые чистки. На новом посту Ельцин зарекомендовал себя «новой метлой», безжалостно отправляя на пенсии подчинённых ему теперь московских партийных чиновников. Дело доходило не только до инфарктов.

Например, первого секретаря Киевского райкома партии А.П.Коровицына, Ельцин снял со строгим выговором в июле 1986 года. После этого Коровицын выбросился с седьмого этажа и разбился насмерть. Такая же история повторилась и с первым секретарем Перовского райкома партии А.П.Аверченковым. С той только разницей, что тот, прыгнув с четвёртого этажа, выжил, оставшись калекой…

Разумеется, Ельцин решительно отказался принять это на свой счет: "...И вдруг, совершенно неожиданно, такой страшный поворот. Кто-то ему позвонил, и он выбросился из окна. Позже, когда меня принялись травить, этот трагический случай кое-кто попытался использовать в своих целях, заявив, что этот человек покончил с собой из-за того, что я снял его с должности первого секретаря райкома... Это была абсолютная ложь."

А так как московский горком был наиглавнейшей властной структурой в столице и контролировал все остальные, то чистки начались и в этих остальных: в Моссовете, на заводах, в торговых и коммунальных предприятиях, в газете «Московская правда».

Этими критикой и чистками Ельцин удачно попал в основное русло начала Перестройки. Это было замечено и вознаграждено. На XXVII съезде КПСС в феврале-марте 1986 года честный коммунист и непримиримый борец с привилегиями Б.Н.Ельцин поднялся на предпоследнюю ступень высшей элиты СССР – стал кандидатом в члены Политбюро ЦК.

Но учитывая, что русло Перестройки менялось довольно стремительно, Ельцину нужно было в нём удержаться. Поначалу это было нетрудно. Предложенный Горбачёвым новый стиль советского руководства, стиль близости к народу (подтверждённый с 1986 года лозунгом демократизации), был хорошо знаком новому первому секретарю МГК ещё по Свердловску.

Фактически, Ельцин разыгрывал свою старую неубиваемую карту: с одной стороны, он был суров к подчинённым ему чиновникам, боролся со злоупотреблениями и коррупцией, а с другой – был близок к народу.

Вопреки ожиданиям, Ельцин на новой должности не начал никакого большого строительства. Хотя партия на повестку дня и поставила задачу обеспечить к 2000 году каждую советскую семью отдельной квартирой или домом. Казалось бы ты – строитель, тебе и карты в руки! Но нет, в этот раз он предпочел заниматься другими вещами.

Также не требовалось на новом посту и посещения колхозов (за отсутствием оных), поэтому Ельцин сосредоточился на повышении уровня жизни горожан и на борьбе со злоупотреблениями: он лично посещал магазины и торговые склады, проверяя наличие тех или иных, всё чаще оказывавшихся в дефиците товаров. (Впрочем, до него это отлично проделывал и Гришин, хотя в прессе такие посещения не освещались, в отличие от ельцинских).

Он лично тестировал работу общественного транспорта. Хотя, по словам Горбачёва, входил в троллейбус только на одну остановку, а после – снова пересаживался в лимузин (только ради того, чтобы продемонстрировать свою демократичность). Он решительно запретил сносить исторические здания (какой контраст с историей сноса Ипатьевского дома в Свердловске!). Он посещал предприятия города и беседовал с рабочими. Он бывал на колхозных рынках и в кинотеатрах. И, конечно же, он часто давал интервью.

От этого популярность первого секретаря росла так, что постепенно начала вызывать вопросы. Поставленный Ельциным главным редактором «Московской правды» Михаил Никифорович Полторанин вспоминает слова Горбачёва: «Ты чего, Борис, не работаешь? У тебя пашут ребята, а ты занимаешься популизмом». Впрочем, сам Ельцин пишет именно о своей неустанной работе с восьми утра и до полуночи.

Перестройка между тем, раз начавшись, уже не могла остановиться. Она становилась всё радикальнее и рождала всё более сложные проблемы. Некоторые из них коснулись Москвы и её руководителя лишь косвенно, некоторые же – прямо, тем более что часть из них здесь и появилась.

Первая из таких сложных проблем – экономическая. Провозглашённое ещё в 1985 году Горбачёвым ускорение научно-технического прогресса оказалось припаркой для мёртвого. Централизованная плановая экономика СССР всё больше показывала свою нежизнеспособность как на макроуровне, так и на уровне снабжения населения – не только ширпотребом, но и продуктами питания. Несмотря на проверки первым секретарём магазинов и складов, товаров в них не прибавлялось. Дефицит становился всеобъемлющим, и, в рамках советской социалистической плановой экономики, поделать с ним ничего было нельзя. Нежизнеспособность советской экономической модели уже не могла игнорироваться или прикрываться словами о временных трудностях роста. Роста никакого не было и в помине, но был масштабный и всеобъемлющий кризис.

Исподволь осознание необходимости экономических изменений постепенно проникало в самые верхние слои власти. Но, учитывая то обстоятельство, что во главе СССР стояли, хотя и реформаторы, но коммунисты, ни капитализм, ни частная собственность не могли быть объявлены целью экономических реформ. Если и начинались разговоры о рынке, то исключительно о социалистическом. Дальше представлений эпохи НЭПа и идеологически связанных с ними венгерских и югославских экспериментов коммунисты идти не могли.

Идеологи перестройки, как тигры в клетке, метались внутри сочинений классиков марксизма-ленинизма и не могли найти там никаких ответов на вызовы эпохи. Всё, что предлагало по этому поводу остальное человечество, казалось им махровым ревизионизмом и отступлением от основ того строя, который вознёс этих людей на вершину власти…

Однако, чисто практически, стало неизбежным сложить часть хозяйственной ответственности с государственных плеч. С осени 1986 года начались робкие шаги к минимальной экономической либерализации. Была допущена мелкая «индивидуальная трудовая деятельность», появились производящие ширпотреб кооперативы (а с 1988 года – и торговые).

На государственных предприятиях началось (в рамках демократизации) расширение самоуправления трудовых коллективов, и предприятия эти переводились на самофинансирование (весьма условное при наличии единого хозяйственного плана). При этом статья уголовного кодекса, каравшая за частное предпринимательство, по-прежнему запрещала его как буржуазное.

Естественно, что все подобные нововведения опробовались, главным образом, в Москве. Первый секретарь горкома Ельцин отлично удержался в этом новом русле Перестройки, и МГК КПСС стал её, как это тогда называлось, авангардом. И «индивидуальная трудовая» и кооперативная деятельность стали приветствоваться, для кооператоров и индивидуальных предпринимателей даже организовывались ярмарки. А возле Рижского рынка можно стало торговать вообще всем на свете, особенно не опасаясь милиционеров.

Но это послабление, да ещё упомянутое выше невнятное самоуправление и самофинансирование включённых в государственный план предприятий, собственно, исчерпывало то, на что мог пойти в то время МГК КПСС. Сторонником частной собственности и свободного рынка коммунист-реформатор Ельцин тогда ещё определенно не был.

Да и были ли тогда такие сторонники в Советском Союзе вообще? Егор Гайдар в то время занимался изучением трудов Яноша Карнаи, идеолога венгерского экономического эксперимента, а Анатолий Чубайс был увлечен «экспериментом с новыми методами организации труда конструкторов и технологов», то есть пытался подстегнуть научно-технический прогресс в рамках кондовой советской модели. Так что какой спрос мог быть с партаппаратчика с базовым строительным образованием?

Другой проблемой стала провозглашённая уже в 1987 году политика гласности. Проблемой она стала вот почему.

Гласность эта предполагала, прежде всего, открытую информацию о деятельности власти, чего, надо сказать, не произошло. Но, кроме этого, обосновывая необходимость Перестройки, власти пришлось обратиться к недостаткам предшествовавшей эпохи – Застоя. В этом Ельцин был одним из первопроходцев, начав с критики Гришина и обобщив её до критики Брежнева и всей его властной системы.

Но от критики Застоя совершенно естественен был переход и к разоблачениям кровавого тоталитаризма Сталина (благо старшее поколение помнило ещё хрущёвское «преодоление культа личности и его последствий» на XX съезде партии).

Оставалось сделать всего ещё один логический шаг, и осуждению мог подвергнуться социалистический строй как таковой! И даже (страшно сказать!) абсолютно непогрешимый и святой его создатель – Ленин… Этого допустить коммунисты-реформаторы не могли. Но проблема заключалась в том, что выбора у них уже не оставалось: гласность начала развиваться неконтролируемо, грозя перерасти даже в «буржуазную» свободу слова, фактически уже без контроля ослабшего и дезориентированного монстра советской цензуры – Главлита.

И хотя со всех партийных трибун повторяли новую мантру, что «гласность не означает вседозволенность», однако, во многих популярных журналах (особенно литературных), наряду с вновь открытой читателю русской литературой XX века, уже вовсю печатались сочинения и статьи прямо антикоммунистического характера.

На телевидении появлялись почти бесцензурные программы остросоциального свойства. Никак не преследовались молодёжные («неформальные») движения. Обязательная советская идеология, ясно и однозначно предписывавшая, что и как советский человек должен думать обо всём на свете, рушилась с треском.