Горбачёв, как и Ельцин в Свердловске, вышел к народу, – в самом буквальном смысле: например, уже во время визита в Ленинград в мае он оказался окружённым толпой случайных людей на улице и говорил с ними живо и свободно. На просьбу «быть ближе к народу», он даже не смог развести руками, так близко стояли к нему люди: «Куда уж ближе!». (я, кстати, присутствовал на этой встрече: просто шел мимо Площади Восстания, где он в этот момент остановился – АК).

Во время этого же визита (хотя уже и не на площади) Горбачёв произнёс важные слова: «Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться». Тем самым он не только породил само понятие «Перестройки», но, главное, дал понять людям, что у него есть воля к переменам, и он осознает их необходимость.

Сейчас это может показаться детской игрой в слова, а тогда, на фоне старой концепции «развитого социализма» (при котором всё было априори намного лучше, чем на «капиталистическом» Западе, и поэтому нет необходимости ни в каких реформах, а нужно лишь «дальнейшее совершенствование»), это «перестраиваться» прозвучало весьма радикально.

И так же, как с нарастающей скоростью начались перемены в жизни Советского Союза, они начались и в судьбе Бориса Николаевича Ельцина. И никто тогда, в 1985 году, не мог и предположить, куда эти перемены заведут как страну, так и нашего энергичного, нахрапистого партийного функционера.

Разговоры о переводе Ельцина в Москву начались ещё при Андропове. В 1983 году Андропов вызвал к себе недавно назначенного начальником орготдела ЦК КПСС Лигачева и послал его в Свердловск, «посмотреть» Ельцина. Андропов уже тогда присматривался к нему. Лигачёв знал Ельцина ещё по своей работе первым секретарем Томского обкома партии и с удовольствием съездил к бывшему коллеге.

Вернувшись, он дал ему самые лестные оценки и как организатору и как «настоящему коммунисту». Так что если мы ищем момент, когда Борис Николаевич начал свою метаморфозу, и из твердокаменного коммуниста превратился в пламенного демократа, то в 1983 году такой момент ещё не наступил…

Однако вскоре, 9 февраля 1984 года, Андропов умер, и идея забрать Ельцина в Москву сама собой отложилась больше чем на год. К ней вернулись практически сразу после назначения генсеком Горбачёва. Новый цезарь был сравнительно молод, энергичен и хотел сформировать взамен старой, ещё фактически брежневской, свою новую команду из таких же как он – молодых и энергичных, но при этом уже имеющих управленческий опыт, – кадров. К тому же, он, по всей вероятности, рассчитывал, что, будучи провинциалами, эти его выдвиженцы не будут иметь никаких связей в Москве и будут ему преданы, во-первых, из чувства благодарности, а во-вторых, из солидарности в противостоянии старым бюрократам.

Вот как описывает Ельцина сам М.С. Горбачёв в свойственной ему «рваной» манере:

«…ведь когда я Ельцина узнал, здоровье же у него было как у бугая. И он его, вообще говоря, профукал… Я знал про его алкогольные проблемы… Я знал этот его фокус. И, когда начали его предлагать, сказал: «Я знаю его, у меня есть сомнения». Но не стал рассказывать детали, в чем сомнения.

Так Борис страшно обиделся, он очень властный, замашки авантюриста, в нем такая смесь, такой коктейль! Он может быть в компании рубахой-парнем, в этом он вообще герой…

Я как-то обращаю внимание: вдруг он в разгар сессии в Большом Кремлевском дворце встает и уходит. […] Я говорю: «А что это, плохо с ним?» А ребята, кто знал, говорят: «Михаил Сергеевич, да он вообще всю ночь пьянствовал, к утру только очухался». Ну ладно…

Так вот когда все это, Николай Иванович Рыжков сказал: «Михаил Сергеевич, ну не берите вы его, не берите, горя наберетесь с ним!» А он директором «Уралмаша» в Свердловске работал, он его хорошо знал! Да… И я на этом остановился…

Но Егор Кузьмич его проталкивает. Он говорит: «Михаил Сергеевич, можно мне поехать? Все эти разговоры, те-те-те…». А он чувствовал, что своего брата надо защищать: Егор хоть и не пьяница, но характер такой же, как у Бориса, так сказать… Авторитарность.

Егор говорит: «Я поеду?» – «Ну поезжай». Поехал туда, ездил, беседовал, не дождался даже возвращения, по телефону начал звонить мне: «Михаил Сергеевич, человек что надо. Наш человек». Он отвечал у меня за кадры. Еще мы с Андроповым ставили его на эти дела.

Борис считал, что я, во-первых, его унизил. Потому что свердловская организация – это не то, что засратая аграрная какая-то ставропольская. Это могучая… Как там назвал поэт Урал? Хребет России? Такой край. Ну вот. «А он меня заведующим отделом! Это специально – чтобы опустить». И это его мучило. Рабочий…».

Вот как описывает ситуацию сам «автор идеи», Егор Кузьмич Лигачёв:

«…Я посетил Свердловск (январь 1984 года), принял участие в областной партконференции, побывал с Борисом Николаевичем в трудовых коллективах; не скрою, меня привлекли в Ельцине живость общения с людьми, энергия и решительность, было заметно, что многие относятся к нему уважительно. К сожалению, впоследствии энергия оказалась разрушительной, решительность — ставкой на силу, граничащую с жестокостью, а общение с людьми вылилось в голый популизм».

Впоследствии Лигачёв не раз говорил, что идея пригласить Ельцина на работу в ЦК принадлежала действительно ему. Однако он утверждал, что предлагал его только на должность заведующего отделом строительства ЦК КПСС, а вся дальнейшая его карьера – секретарь ЦК, первый секретарь Московского городского комитета партии и кандидат в члены Политбюро – всё это было делом рук уже самого Горбачёва. Горбачёв, мол, был очарован энергией и исполнительностью нового завотделом и решил, что в лице Ельцина он имеет надежного коллегу, поэтому смело начал двигать его наверх…

А вот как свой перевод в Москву описывает сам Борис Николаевич Ельцин:

«… Третьего апреля 1985 года на бюро Свердловского обкома партии сидели и бурно обсуждали проблемы, связанные с посевной кампанией в области…

Не предполагал я, что именно в этот вечер мысли мои будут совсем в другом месте. В машине раздался телефонный звонок из Москвы. "Вас соединяют с кандидатом в члены Политбюро, секретарем ЦК товарищем Долгих". Владимир Иванович поздоровался, спросил для вежливости, как дела, а затем сказал, что ему поручило Политбюро сделать мне предложение переехать работать в Москву, в Центральный Комитет партии заведующим отделом строительства. Подумав буквально секунду-две, я сказал - нет, не согласен.

Про себя подумал о том, о чем ему не сказал, - здесь я родился, здесь жил, учился, работал. Работа нравится, хоть и маленькие сдвиги, но есть. А главное - налажены контакты с людьми, крепкие, полноценные, которые строились не один год. А поскольку я привык работать среди людей, начинать все заново, не закончив дела здесь, я посчитал невозможным.

Была и еще одна причина отказа. В тот момент я себе в этом отчет не дал, но, видимо, где-то в подсознании мысль засела, что члена ЦК, первого секретаря обкома со стажем девять с половиной лет - и на заведующего отделом строительства ЦК - это как-то не очень логично.

Я уже говорил: Свердловская область - на третьем месте по производству в стране, и первый секретарь обкома партии, имеющий уникальный опыт и знания, мог бы быть использован более эффективно. Да и по традиции так было: первый секретарь обкома партии Кириленко стал секретарем ЦК, Рябов - секретарем ЦК, а меня назначают завотделом. В общем, на его достаточно веские аргументы я сказал: не согласен. На этом разговор закончился.

А дальше, конечно, провел в размышлениях о своей дальнейшей судьбе всю ночь, зная, что этим звонком дело не кончится. Так и случилось. На следующий день позвонил член Политбюро, секретарь ЦК Лигачёв. Уже зная о предварительном разговоре с Долгих, он повел себя более напористо. Тем не менее я все время отказывался, говорил, что мне необходимо быть здесь, что область уникальная, огромная, почти пять миллионов жителей, много проблем, которые еще не решил, - нет, я не могу.

Ну, и тогда Лигачёв использовал беспроигрышный аргумент, повел речь о партийной дисциплине: Политбюро решило, и я, как коммунист, обязан подчиниться и ехать в столицу. Мне ничего не оставалось, как сказать: "Ну, что ж, тогда еду", - и двенадцатого апреля я приступил к работе в Москве…»

Мы отдаём себе отчет в том, что все мемуары субъективны. Но что общего у всех этих воспоминаний?

Во-первых, все участники этих событий признают, что у Ельцина были несомненные достоинства: энергия, способность добиваться поставленных целей, честолюбие. Он был квалифицированным строителем и хорошим управленцем, обладал харизмой и не боялся «идти в народ». Однако были и недостатки: амбициозность, грубость, плохо скрываемый карьеризм. И уже начали появляться вопросы по поводу его пьянства. Пока это ещё не сильно влияло на его карьеру, но уже обсуждалось вслух и, значит, становилось всё заметнее…

И все (включая самого Ельцина) сходятся на том, что он не воспринял свой перевод в Москву как новый виток карьеры, посчитал свой новый пост недостаточно высоким для себя и, вопреки ожиданиям Горбачева, не стал считать себя обязанным генсеку за своё возвышение.

К тому же Ельцин всегда с гордостью говорил, что с самого начала его партийной карьеры он никогда не был заместителем кого бы то ни было, то есть не был подчинённым в том заведении, в котором работал. Отдел же строительства ЦК не был самостоятельным учреждением и включался в строгую иерархию со своими начальниками. Это, по его собственным словам, ужасно тяготило Ельцина.

Разумеется, этот ельцинский пассаж нельзя воспринимать буквально. Конечно же, как у начальника отдела строительства обкома партии у него были непосредственные начальники: и секретарь обкома по строительству и первый секретарь. Даже когда он работал уже первым секретарем обкома у него было начальство в ЦК КПСС. Никогда не было так, чтобы он был абсолютно автономен и не имел над собой никого сверху. Но это его утверждение вполне характеризует его самого. Это скорее очень характерное для Ельцина восприятие им самого себя, чем описание реальной ситуации.

Важно отметить, что, когда Ельцина ещё только «сватали» в Москву, ему прозрачно намекали, что на должности завотделом строительства ЦК КПСС он не засидится, и на него у руководства (в данном случае – у Горбачёва и Лигачёва) большие планы. Нужно лишь продемонстрировать лояльность и рвение. По всей видимости, Ельцин это продемонстрировал во впечатляющих масштабах, и карьера его в Москве оказалась довольно стремительной.

Уже в июне 1985 года на заседании Политбюро ЦК, где обсуждались новые кадровые перестановки в высшей власти, Ельцин получил, наконец, долгожданный пост секретаря ЦК (по вопросам строительства), оставшись при этом завотделом. Таким образом Ельцин вошёл в высшую партийную элиту, и до самых верхов оставалось уже совсем чуть-чуть.

Следующая крупная должность будущего вождя демократии опять была для него, как пишет он сам, «полной неожиданностью». Впрочем, судя по его мемуарам, всякое новое назначение он воспринимал как «полную неожиданность», и в этом его кокетстве тоже больше особенностей ельцинского мировосприятия, чем объективного описания ситуации.

Читая его собственные мемуары, мы всякий раз натыкаемся на один и тот же период: меня «неожиданно» назначили, я «долго отказывался», но потом меня всё-таки «заставили», потом я «весь отдался работе», ни о чем кроме вверенного дела не думал, работал по двадцать часов.

И в этот раз, по уже сложившемуся обыкновению, он (по его же собственным словам) опять «попытался» уклониться от нового назначения, но в который раз «вынужден был подчиниться партийной дисциплине».

Впрочем, другие (в том числе и чиновник, которого он сменил, то есть, Виктор Васильевич Гришин) совершенно уверены, что перевод Ельцина в Москву изначально имел основной своей целью назначение уральца именно на должность первого секретаря Московского городского комитета КПСС.

Почему же Ельцин из раза в раз так упорно пытается убедить окружающих в том, что ему очередное повышение было ни к чему, и он с удовольствием продолжил бы работу на прежнем месте? И что он на него соглашался под нажимом, в качестве одолжения тем, кто на этом его назначении настаивал?

Ведь все сторонние наблюдатели (как сторонники, так и противники Ельцина) в одни голос описывают его как человека энергичного, крайне амбициозного и честолюбивого. И разумеется, карьера для такого человека имела важное значение. Впрочем, мы это и сами знаем по его дальнейшим шагам. Это вовсе не является секретом.

Нам кажется, что объяснение этого парадокса кроется в том, что Ельцин очень не любил быть обязанным кому-либо. Его угнетало ощущение того, что он зависим от определенных людей. Что он должен испытывать благодарность, быть лояльным, что он член (но не лидер) команды, а значит ограничен в своих личных манёврах.

Люди, которым он чем-либо был обязан в своей судьбе, всегда невольно вызывали его раздражение и неприязнь. И выработанная им с годами метода в том и заключалась, чтобы в нужный момент сказать: а я тебя не просил меня двигать! Ты сам меня уговаривал! Мне это не надо было! Это не ты, а я тебе одолжение сделал!

Впоследствии мы увидим, как из раза в раз повторяется одна и та же ситуация, и всякий раз Ельцин одинаково реагирует на людей, которые его выдвинули, его выручили, ему помогли и т.д. И как всегда одинаково для этих людей такое взаимодействие с Ельциным заканчивалось…

Но в то время о таких тонких материях никто не задумывался. Новое руководство страны было занято более важными вещами: оно укрепляло свою власть. Сделавшись генеральным секретарём, Горбачёв начал последовательно убирать (отправлять на пенсию по состоянию здоровья) прежнее брежневское руководство, заменяя его своими людьми. Такая пенсия оказалась совершенной неизбежностью и для Виктора Васильевича Гришина, ещё с 1967 года занимавшего принципиально важный в партийной иерархии пост – первого секретаря Московского городского комитета КПСС.