Черномырдин сумел убедить Ельцина не противится этой реформе, поскольку сам он не питал никаких иллюзий по поводу сохранения пресловутого «единого экономического пространства» и понимал, что в настоящий момент создание такого «пространства» России не по карману и даже вредно.

Наконец, в июле 1993 года Центробанк объявил денежную реформу, суть которой заключалась в переходе на собственный суверенный российский рубль, право на эмиссию которого было только у Центробанка России. Это был совместный проект Черномырдина и Геращенко, и нужно отдать им должное: в завершающей стадии они реализовали его достаточно быстро и эффективно.

Однако, реформа эта имела ещё и конфискационный характер: вначале Геращенко заявил, что обменять можно было только 35 000 рублей (около 35 долларов по тогдашнему курсу) на человека в течение всего лишь месяца (а дело, стоит заметить, происходило летом, во время отпусков), остальные рублёвые накопления замораживались бы на депозитах на шесть месяцев.

Это привело к тому, что цены моментально подпрыгнули, а в городах выстроились полузабытые уже очереди не только к обменным пунктам, но и к прилавкам магазинов. С трудом верится, что центробанк и правительство делали эту реформу самовольно, без согласования с президентом. Однако, когда реформа вызвала возмущение, Ельцин не отказал себе в удовольствии продемонстрировать свою заботу о народе и вмешался.

Опровергая своих же протеже, Геращенко и Черномырдина, он уже через два дня повысил сумму обмена до 100 000 рублей, а позже продлил сроки обмена до конца года, чем несколько снизил напряжение. Реальной пользы, правда, от этого было немного: успеть обменять наличные накопления было трудно, и большая их часть сгорела.

Справедливости ради нужно сказать, что эта реформа практически не осталась в народной памяти, поскольку после конфискационной “павловской” реформы 1991 года люди ещё не успели накопить серьезных сбережений. К тому же, наученные горьким опытом инфляции 1992 и первой половины 1993 годов, они стали хранить свои скудные сбережения в основном в долларах, которые, естественно, менять было не нужно. Именно эту реформу точно и лаконично описал Черномырдин (в свойственной ему уникальной манере): «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Но особенно ярко Черномырдин проявил себя во время переговоров с Украиной в Массандре 3 сентября.

Эти переговоры готовились долго. До этого момента предпринималось множество попыток решить накопившиеся во взаимоотношениях между Украиной и Россией проблемы, главными из которых были две: ядерное оружие, которое Украина должна была передать России, и Черноморский флот, который стороны никак не могли поделить.

Если проблема передачи ядерного оружия была уже к тому моменту принципиально решена, и оставались лишь технические детали, то вопрос о Черноморском флоте не был решён никак. Стороны давно безрезультатно дискутировали в поисках его решения. Достаточно сказать, что по этому поводу только Ельцин встречался с тогдашним президентом Украины Леонидом Кравчуком по меньшей мере четырежды: 30 апреля 1992 года в Одессе, 23 июня 1992 года в Дагомысе, 3 августа 1992 года в Ялте и 17 июня 1993 года в Москве. Причём всякий раз подписывалось какое-то «окончательное» решение, которое (как очень скоро становилось понятным) оказывалось отнюдь не окончательным…

Вот и в этот раз Ельцин и Кравчук приехали в Массандру вместе со своими премьерами Черномырдиным и Кучмой, министрами обороны Грачевым и Морозовым и большим количеством генералов и адмиралов. Но Массандра отличалась от других мест наличием знаменитых винных погребов. Разумеется, Ельцин и Кравчук уединились для изучения этой местной достопримечательности. Да так, что их больше и не видели…

Автоматически их места за столом переговоров заняли Черномырдин и Кучма. Украинская сторона, на правах хозяев саммита, предложила следующую повестку переговоров: сначала вопросы Черноморского флота, потом ядерное разоружение Украины и в конце – обсуждение накопившихся долгов за газ, поставлявшийся из России в Украину. Черномырдин категорически не согласился с этой повесткой и настоял на том, чтобы последний вопрос обсудили первым.

По воспоминаниям члена украинской делегации вице-адмирала Владимира Бескоровайного «такой порядок рассмотрения вопросов оказался для Украины абсолютно неприемлемым потому, что убедительной позиции у руководства Украины по оплате долгов за газ просто не было, как и денег. Поэтому всё дальнейшее выглядело как ультиматум – «разорвав на куски» украинскую сторону за газовые долги, о которых большинство делегации ничего не знало, у россиян «как бы случайно» возникает идея рассчитаться за газовые долги флотом».

Так в отсутствие Ельцина, его премьер-министр за один день решил вопрос, который сам Ельцин в изнурительных переговорах не мог решить полтора года. Само решение было простым и незамысловатым: весь Черноморский флот и вся береговая инфраструктура для его обслуживания становились российскими в счёт погашения долгов за газ.

Однако позже украинская сторона начала отходить от достигнутых в Массандре договорённостей, и часть береговой инфраструктуры была сдана России лишь в аренду, а из части военных кораблей и судов обеспечения (15%) и военной авиации (40%) был сформирован Черноморский флот Украины. Но, тем не менее, именно в Массандре была заложена легальная основа пребывания Черноморского флота России в Крыму, которой основы до этого не существовало. Российский Черноморский флот был создан на базе Черноморского флота СССР и включил в себя почти всю его боевую мощь.

Вернувшись в Москву, Ельцин, разумеется, объявил о достигнутых по поводу Черноморского флота договорённостях как о своей несомненной победе и никак не упомянул о её настоящем творце. Но те, кто был в курсе дела, высоко оценили способности Черномырдина вести переговоры и, наконец, увидели в нём по-настоящему масштабного политика.

Сам Черномырдин к тому моменту уже набрал серьёзный политический вес. Он наладил хорошие рабочие отношения с остатками гайдаровской команды (с Шохиным, Чубайсом и другими) и продолжал, несмотря на все политические перипетии, в целом ту же линию реформ, что и его предшественник. Достаточно сказать, что при нём продолжалась реализация программы приватизации, и очередь дошла уже до металлургических гигантов и нефтедобывающих компаний.

Помимо этого, он пользовался колоссальным авторитетом в директорской среде и, поэтому, мог рассчитывать на поддержку большого числа депутатов не только из числа так называемых «демократов», но и регионалов, промышленников и, отчасти, даже коммунистов.

Это обстоятельство не осталось незамеченным. Ещё в апреле Ельцин назначил первым замом к Черномырдину своего нового любимца – Олега Сосковца. Сосковец был ярким представителем «директорской партии» и буквально за два-три года сделал стремительную карьеру от директора Карагандинского металлургического комбината в Казахстане до первого вице-премьера правительства России.

Ему покровительствовал Коржаков, и как раз в апреле, когда акции силовиков пошли вверх, он пролоббировал назначение Сосковца на эту должность. Новому вице-премьеру, буквально за несколько месяцев до его назначения, срочно выдали российский паспорт, и он стал неофициальным «наследником» или, как теперь модно говорить, «преемником» президента.

Позже у Ельцина их будет множество, но этот был первым и самым фактурным: импозантный, высокий, атлетического склада 44-летний мужчина с красивой сединой в чёрных волосах, с низким, раскатистым баритоном и властными манерами. Такой персонаж не мог не очаровать Ельцина, тем более что Сосковец обладал удивительной способностью пить не пьянея. В этом смысле он был хорошим дополнением дуэту Ельцин – Коржаков, с появлением Сосковца паззл сложился, и формирование классической русской троицы было завершено.

Новый первый вице-премьер имел репутацию блестящего кризисного менеджера, хотя за все три года пребывания в этой должности не разрешил ни одного кризиса. Специально под него в правительстве создали комиссию по оперативным вопросам (КОВ), на которой рассматривали все текущие проблемы.

Только слепой не заметил бы, что по набору полномочий и по характеру рассматриваемых вопросов КОВ дублировала правительство, и, следовательно, Сосковец являлся фактическим дублёром Черномырдина, готовым в любой момент перехватить власть.

Но тот, кто хоть раз бывал на заседаниях КОВ, мог заметить, что, хотя там и обсуждались самые острые и животрепещущие вопросы повседневной жизни страны, никаких серьёзных решений не принималось. Это был просто клуб, куда приходили директора заводов и руководители регионов, чтобы пожаловаться на тяжёлую жизнь и получить устную поддержку от влиятельного чиновника. Всё, чем заканчивалось обсуждение практически любого вопроса, было протокольными поручениями «обратиться в правительство с просьбой» или «рекомендовать Минфину» и так далее.

При этом Сосковец оппонировал всем реформаторским усилиям другого черномырдинского заместителя – Чубайса. И, если Чубайс выступал за демонополизацию и разделение на части крупных государственных промышленных конгломератов при их приватизации, то Сосковец, разумеется, был против.

Он выдвинул идею создания в России финансово-промышленных групп (ФПГ), и очень скоро все директора крупных заводов стали сторонниками этой идеи. Однако Сосковец сам толком не мог никому объяснить, в чём состоит суть его идеи, и что вообще такое – ФПГ. Он пускался в довольно отвлечённые рассуждения о южнокорейских чеболях, немецких концернах или американских холдингах, но применительно к российским реалиям никак не мог сформулировать чего же он в действительности хотел.

Однако Ельцин, создав противовес Черномырдину, не очень интересовался эффективностью своего протеже. А Черномырдин, как старый опытный бюрократ, не стал обострять отношения и попросту игнорировал новации своего конкурента, благо и сам Сосковец не очень стремился к реализации своих идей, поскольку не до конца понимал, в чём же они состоят. Очень быстро вся деятельность Сосковца вылилась в мелкое лоббирование коммерческих интересов отдельных финансовых групп, что, конечно, выглядело довольно сомнительно с точки зрения этики госслужащего, но каких-либо макроэкономических последствий не имело, а поэтому все с этим смирились: а чем ему ещё заняться, если его назначили, но что делать – не сказали, а сам он не знал…

По всей видимости, Ельцин понимал, что впереди у него маячит открытый и серьёзный конфликт со съездом и Верховным советом. Причём конфликт чреватый гражданской войной. И он должен был обезопасить себя внутри исполнительной власти, чтобы не последовало удара в спину.

В этих условиях премьер, которого он назначил под давлением депутатов, неформально контролировавший неисчерпаемые по тогдашним меркам финансовые возможности созданного им «Газпрома» и при этом накопивший за последние полгода самостоятельную политическую базу (причём как слева, так и справа), не мог не вызывать у президента опасений.

Именно поэтому он и приставил к нему Сосковца. То есть человека без собственной политической базы, полностью от него зависящего назначенца, фактически – иностранца. И, хотя Сосковец попытался стать лидером некоей партии «машиностроителей и металлургов», в противостоянии с нефтяниками и газовиками, толку от этого было мало, поскольку финансово первые практически полностью зависели от вторых.

Но, вернувшись из Крыма, Ельцин, впечатлённый успехами Черномырдина, видимо, решил, что страховка в виде Сосковца недостаточна, и сделал новый неожиданный ход: 16 сентября он объявил, что возвращает в правительство Егора Гайдара, и 18 сентября подписал указ о его назначении таким же первым вице-премьером, как и Сосковец.

Возвращение Гайдара в правительство преследовало много целей, но эта была одной из важнейших. Кроме этого, Ельцин хотел показать депутатам, что, если они отказывались от договорённостей декабря 1992 года, то и Ельцин теперь считал себя свободным от них. Ельцин хорошо понимал, что к осени 1993 года Гайдар стал своеобразным символом реформ, и решил таким образом ещё раз подчеркнуть свою им приверженность.

Если Сосковец, по замыслу Ельцина, являлся своеобразной страховкой против Черномырдина со стороны директорского корпуса и (через ВПК и Коржакова) силовиков, то Гайдар должен был уравновешивать премьера со стороны демократически настроенной части общества, которая выступала за продолжение рыночных реформ.

Предпринял Ельцин и попытку заручиться поддержкой руководителей российских регионов. Тогда же, 18 сентября, он собрал в Москве совещание глав исполнительных и законодательных органов субъектов федерации и провозгласил его Советом Федерации – неким альтернативным парламентом, точнее прообразом верхней его палаты.

Но этот ход ему не удался: участники совещания отказались признавать себя полномочным органом до тех пор, пока его легитимность не подтвердит Верховный совет. Но и никаких демаршей против президента собравшиеся лидеры регионов не предприняли. Понимая, что грядет какая-то развязка, большинство из них предпочли занять нейтральную позицию и перейти в зрительный зал. Что, впрочем, тоже, видимо, устраивало Ельцина.

Всё это говорит о том, что Ельцин очень серьёзно и методично готовился к противостоянию и не предпринимал никаких резких шагов до тех пор, пока не убедился в лояльности всех, от кого мог зависеть успех в этой его борьбе.

Нам ничего неизвестно о том, какие переговоры вёл Ельцин с силовиками, но можно не сомневаться, что такие переговоры велись и, видимо, совсем не всё там шло гладко, раз это заняло столько времени. Ведь Ельцин не мог не понимать, что тактическое преимущество, которое он получил по результатам референдума, стремительно таяло. И, тем не менее, он не торопился и тщательно планировал открытую фазу конфликта. Он не хотел рисковать и старался подготовиться как можно лучше. В этот раз ему нельзя было проиграть: на кон была поставлена вся его судьба.