Ельцин был решительно настроен форсировать принятие новой конституции, а для этого «продавить» на конституционном совещании свой «президентский» проект, анонсированный им 29 апреля.

О том, что в недрах президентской администрации разрабатывался какой-то свой проект конституции, стало известно примерно за месяц до этого. Ельцинские чиновники даже не особенно скрывали этот факт. Известно было, что некоторое время назад Ельцин сформировал группу специалистов. Что возглавляет эту группу известный свердловский юрист Сергей Алексеев. Что важную роль там играют Собчак и Шахрай, и что Ельцин уделяет работе над этим проектом много внимания.

А когда в начале мая «президентский» проект конституции был, наконец, опубликован, то все были немало удивлены: он имел явный перекос в пользу президентской власти, то есть страдал всеми недостатками действовавшей (с «полновластием советов») конституции, только с обратным знаком.

Но основная проблема состояла в том, что задолго до этого, ещё в 1990 году, Съезд народных депутатов уже сформировал конституционную комиссию. Причём по инициативе самого Ельцина, в бытность его председателем Верховного совета РСФСР, и с ним же во главе. В эту комиссию входили и Хасбулатов, и Шахрай, и многие другие депутаты. Ответственным секретарём этой комиссии был назначен депутат Олег Румянцев, и комиссия эта с тех пор так и называлась – «комиссия Румянцева».

Эта комиссия довольно далеко продвинулась в подготовке проекта новой конституции и даже публиковала некоторые её варианты. В работе этой комиссии принимали участие и представители ельцинской администрации, в неё входили вполне лояльные Ельцину депутаты-демократы, и считалось, что проект новой конституции разрабатывался не только Верховным советом, но что это был совместный проект с администрацией президента.

Во всяком случае, до последнего времени никто из ельцинского окружения, включая и его самого, не высказывал каких-либо серьёзных замечаний к работе этой комиссии, и единственной претензией, которая звучала с президентской стороны, была такая: давайте скорее уже её принимать, и страна начнёт жить, наконец, по нормальной конституции, а не по перелицованной и латаной-перелатанной брежневской галиматье.

Каково же было удивление публики, когда оказалось, что на конституционное совещание будет вынесен не тот проект, который вот уже три года разрабатывался комиссией Румянцева, а наспех написанный проект Алексеева-Шахрая-Собчака.

Весь май администрация Ельцина готовилась к конституционному совещанию. На этот раз Ельцин решил, наконец, взять реванш (не всё ж ему было проигрывать бюрократические битвы) и преподать Хасбулатову и депутатам впечатляющий урок высшего аппаратного мастерства.

Его посланцы выехали в регионы и лично занимались отбором делегатов от субъектов федерации. Параллельно велась работа и с самими главами регионов. Тщательно подбирались также делегаты от федеральных органов власти, местного самоуправления, общественных и религиозных организаций, от юридических сообществ и так далее.

И только когда состав конституционного совещания был неформально одобрен в администрации президента, буквально накануне его открытия, 2 июня, Ельцин подписал указ «О порядке работы Конституционного совещания», в котором, помимо прочего, и описал, из кого оно должно было состоять.

Он фактически поставил депутатов Верховного совета перед фактом: они никак не могли повлиять на состав участников конституционного совещания и должны были 5 мая прийти в зал, который на 2/3 состоял из скрупулёзно подобранных Ельциным клакеров.

Нужно отдать должное Хасбулатову и его коллегам: они пришли на заседание конституционного совещания. Разумеется, ничего хорошего из этой затеи не вышло: Хасбулатову выступить не дали, захлопав и согнав с трибуны, а требовавшего слова депутата Слободкина охрана Ельцина, схватив за руки и за ноги, просто вынесла из зала заседаний. Хасбулатов со своим окружением покинули зал заседаний, назвав происходившее «балаганом».

Такое начало конституционного совещания не сулило ничего хорошего. Однако часть депутатов решила испить эту чашу до дна и продолжить своё участие в работе совещания. Они уже вполне поняли, куда дул ветер, и предпочли бойкоту попытку хоть как-то повлиять на итоговый текст, который, несомненно, будет здесь принят.

Это было для них тяжёлым испытанием. Особенно глумился над этими несчастными мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак. Он, видимо, со своей провинциальной харизмой решил, что хамство – это лучший аргумент в юридических дискуссиях, и, например, на одном из заседаний секции, которую он вёл, просто выгнал из зала секретаря конституционной комиссии Верховного совета Олега Румянцева.

К 12 июля всё было кончено: конституционное совещание приняло президентский проект конституции. Но то, каким образом удалось этого добиться, лишало этот текст минимальных шансов пройти Верховный совет, а потом – Съезд народных депутатов. А без принятия съездом его нельзя было выносить на общенародный референдум, поскольку именно такая процедура была прописана в действовавшей конституции.

Зачем Ельцин выбрал такой способ «продавливания» своего проекта конституции и был ли у него другой вариант – теперь уже не так важно. Случилось то, что случилось. Вряд ли Ельцин уже в мае понимал, что разгон Съезда народных депутатов неизбежен. Иначе бы он разогнал его сразу после апрельского референдума, когда моральная победа на нём хоть отчасти давала ему такое право.

Скорее всего, он не хотел обострения и, вместо разгона, предпринял ещё одну попытку достижения компромисса с депутатами на конституционном совещании. Но его окружение так «хорошо» к нему подготовилось, и так «блестяще» его провело, что всякие шансы на достижение договорённостей были уничтожены самим способом его организации и проведения.

Слов нет: он преподал депутатам впечатляющий урок агрессивного администрирования. Он наглядно доказал им, что все их дилетантские упражнения – ничто по сравнению с его мастерством старого опытного бюрократа.

К слову сказать (это здесь будет очень кстати), Ельцин, постоянно обвиняя Верховный совет в том, что в его аппарате окопались бывшие работники аппарата ЦК, скромно умалчивал, что большинство из них (лучшие и самые опытные) прекрасно обустроились в аппарате его администрации и его правительства.

Так или иначе, урок был дан. Цель была достигнута: конституционное совещание приняло ельцинский вариант конституции. Но что с этим делать дальше – было совершенно непонятно.

Можно долго анализировать различия «ельцинского» и «румянцевского» вариантов конституции. Но, вопреки распространённому мнению, «румянцевский» вариант отнюдь не был очередной редакцией старой конституции со всевластием советов. В нём были независимо друг от друга избираемые парламент и президент, и в нём было правительство, членов которого президент должен был утверждать в парламенте.

«Ельцинский» же вариант предусматривал утверждение в парламенте только премьер-министра. И, к тому же, у президента появлялось право, при отказе парламента от утверждения предложенной им кандидатуры премьер-министра, этот парламент распускать. Что ставило депутатов перед неприятным выбором при таком голосовании. Помимо этого, в «ельцинском» варианте конституции процедура импичмента была настолько усложнена по сравнению с «румянцевской», что фактически становилась нереализуемой.

Даже самый беглый анализ этих двух вариантов показывает, что «румянцевский» вариант повторял в основном положения американской конституции, в то время как «ельцинский» по концентрации власти в руках президента напоминал скорее политическое устройство Российской империи после известного манифеста 1905 года, разве что без монархии.

Как мы знаем, в 1917 году дискуссия между монархистами и кадетами велась по поводу ответственного перед парламентом правительства. То есть кадеты хотели, чтобы парламент (Государственная Дума) имел существенные полномочия при назначении и смещении членов правительства. А монархисты настаивали на том, что правительство должно было быть ответственно только перед царём.

Характерно, что тогда вся прогрессивная общественность стояла на позициях кадетов и требовала правительства, ответственного перед парламентом. От чего царь отказывался, и что провоцировало бесконечные правительственные кризисы.

Прошло 90 лет, и Россия опять оказалась на этом же витке исторической спирали. И летом 1993 года (как если бы не было всех этих чудовищных десятилетий) снова перед страной встал вопрос об ответственном перед парламентом правительстве. С той только разницей, что теперь прогрессивная общественность была горой за президента-самодержца, наделённого всей полнотой власти. Короче, «…сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам…»

Всякий, кто хотел ограничения президентской власти, был заклеймён как депутатский лазутчик, который стремился ввергнуть нацию в хаос парламентской болтовни и лоббизма и остановить едва начавшиеся реформы. Более того, всякое оппонирование «ельцинскому» варианту конституции расценивалось как призыв к реставрации коммунистических порядков, что, конечно же, никак логически не вытекало одно из другого.

Почему ситуация сложилась столь парадоксально и даже слегка абсурдно – это предмет специального исследования историков и политологов. Мы же лишь констатируем такое положение вещей и можем только предположить, что свою роль сыграли многие факторы. Среди них были и вполне объективные. Например, то обстоятельство, что депутаты действительно выступали против реформ, которые большинство людей считало хоть и тяжёлыми, но необходимыми, а Ельцин, напротив, эти реформы поддерживал.

В самом деле, реформы шли тяжело и, возможно, не оптимально. Но тем не менее, в тот период люди видели, что Ельцин действительно хотел их продолжать. Люди понимали их важность и неизбежность. В этом отношении общество в целом было более продвинутым и намного больше готовым к принятию всех издержек реформирования, чем избранные им в совершенно других условиях депутаты.

Это фатальное неприятие большинством депутатов ельцинских реформ проецировалось обществом на любые депутатские инициативы. И даже в тех случаях, когда позиция Верховного совета была, как минимум, заслуживавшей внимания, она отвергалась на том простом основании, что исходила от постылых и надоевших всем до чертиков депутатов. То есть от людей, которые априори были неправы по отношению Ельцину.

И сам Ельцин был так одержим (объективно – вполне справедливо) необходимостью продолжить реформы, что искренне считал концентрацию власти в своих руках вполне разумным и позитивным шагом. В себе он, разумеется, не сомневался и был уверен, что лишней власти не бывает. Во всяком случае он был убеждён, что сумеет ею разумно распорядиться и не станет ею злоупотреблять в своих собственных, корыстных интересах.

Вся текущая расстановка сил затмила фундаментальные институциональные диспропорции «ельцинской» конституции. И даже породила доморощенных идеологов (вроде Анатолия Собчака), которые агрессивно проповедовали необходимость усиления исполнительной власти и ослабления представительных органов в период радикальных реформ.

Слов нет, примеры Ататюрка, Пиночета или Ли Куан Ю показывают, что авторитарная модернизация может демонстрировать блестящие экономические результаты. Но любой разумный авторитаризм всегда осознаёт себя лишь как временную и вынужденную меру. И только в воображении коллективного «профессора Собчака» чрезвычайщина должна была быть институализирована конституционно.

Напомним, что изначально даже сам Ельцин на этом не настаивал. Он готов был довольствоваться лишь дополнительными полномочиями, которыми его наделил V Съезд народных депутатов 1 ноября 1991 года, и которые нужно было каждый раз (при необходимости) продлевать на Съезде.

Так или иначе, ельцинское окружение услужливо продавило через конституционное совещание конституцию с чрезвычайными президентскими полномочиями и начало активно подталкивать Ельцина к эскалации конфликта с Верховным советом. Нельзя сказать, что Ельцин был сильно против: он и сам хотел избавиться от назойливой и часто несправедливой депутатской критики, от бесконечного противодействия реформам.

Депутаты же, в свою очередь, так были уверены в незыблемости своего формального властного превосходства над Ельциным, что и не заметили, как эта их власть потеряла поддержку большинства народа и, следовательно, перестала что-то реально весить на неумолимых весах истории.

Правительство также, как и администрация, поддерживало Ельцина в этом вопросе, поскольку сначала Гайдар, а потом и Черномырдин столько натерпелись от депутатов оскорблений, упрёков и мелких подстав, что с энтузиазмом предпочли бы вполне предсказуемую и понятную власть Ельцина депутатскому коварству и крючкотворству.

После окончания конституционного совещания в отношениях президента и депутатов повисла пауза: никто не знал, что делать дальше. Обе стороны затаились и ждали, кто сделает первый ход. Воцарившаяся тишина не сулила ничего хорошего. Всем было ясно, что ни одна из сторон не готова на компромисс, а значит кто-то должен был быть повержен окончательно и бесповоротно.

В условиях этого временного затишья стала заметнее роль премьера Виктора Черномырдина. Он поддержал усилия Геращенко (начатые еще Гайдаром и Матюхиным) по созданию собственной российской валюты – российского рубля. Актуальность этой программы уже давно не вызывала сомнений у специалистов, но её реализация натыкалась на глухое сопротивление руководства бывших союзных республик, которые не хотели лишаться возможности закупать в России некоторые группы товаров (например, энергоносители) по внутрироссийским ценам, используя напечатанные их республиканскими центробанками рубли.

Ельцину же они рассказывали красивые истории про единую валюту под патронажем России, и Ельцин хотел верить, что так оно и есть, что Россия сможет сохранить единую рублевую зону и быть в ней безусловным лидером. Но чем дальше, тем яснее становилось, что это были не более, чем его наивные имперские фантазии, поскольку практически все республики уже начали вводить в оборот собственную валюту, а право печатать рубли они использовали лишь для неравноправной торговли с Россией, всё больше раскручивая спираль теперь уже только российской инфляции.