Окрылённый депутатской поддержкой Руцкой смело кинулся обличать коррупцию в ельцинской команде и правительстве. Депутаты его тут же поддержали. Для них он был тем самым «полезным идиотом», о которых писал ещё Ленин. Ельцину не оставалось ничего другого, как назначить Руцкого главным по борьбе с коррупцией. И тот энергично взялся за дело.

Забегая немного вперед, скажем, что и с этим делом у него получился полный провал: анонсировав 11 чемоданов компромата, он не смог предъявить ничего существенного, кроме вялого материала на вице-премьера Шумейко, которого Ельцин, чтобы не спорить, тут же уволил.

Позже, когда недоумённые журналисты стали допытываться у Руцкого, где же эти пресловутые 11 чемоданов компромата, он объяснил, что его неправильно поняли, что это были не чемоданы, а шкафы. И что этим компроматом были экспертные заключения нанятых Руцким «специалистов», из которых заключений неопровержимо вытекало, что практически каждое решение правительства вело страну к гибели.

А спустя какое-то время он стал говорить, что анонсированный им компромат выкрали у него неизвестные (прозрачно намекая на спецслужбы Ельцина), и поэтому ему нечего предъявить общественности.

Другим заметным представителем оппозиции Ельцину стал Виктор Анпилов, лидер движения «Трудовая Россия». Он тоже не был депутатом, что совсем не мешало ему быть ярким уличным политиком, который собирал многотысячные антиельцинские демонстрации леворадикального толка. После окончания факультета журналистики МГУ Анпилов много лет проработал на Кубе и в Никарагуа и вернулся оттуда полный «славных революционных традиций» в духе Фиделя Кастро и Че Гевары.

Кроме того, всё больше выделялся генерал-полковник Альберт Макашов, бывший командующий Приволжско-Уральским военным округом. В отличие от Анпилова, Макашов не был традиционным коммунистическим ортодоксом. Он олицетворял собой новую генерацию левых политиков, сочетавших в своих речах стандартную левую фразеологию с ярко выраженным национализмом и, конечно же, антисемитизмом. В этом смысле его без всякой натяжки можно было бы назвать национал-социалистом. Хотя сам он, наверное, был бы крайне удивлён такому наименованию. Сам себя он так не идентифицировал. Он был политиком интуитивного склада, и стройной идеологии у него не было. В этом он был человеком такого же типа, что и Руцкой: сочетание небольшого ума и огромной энергии порождало персонажей, которыми руководили скорее расхожие стереотипы и охлократические мифы, чем разум и рациональная программа.

К политическим активистам макашовского плана можно было отнести и таких тогдашних деятелей, как лидер «Союза офицеров» Терехов и глава «Российского национального единства» Баркашов. Такого вот рода люди и представляли собой непарламентскую и уличную оппозицию Ельцину.

Первой их пробой пера стали митинги и демонстрации, проведённые ещё в феврале 1992 года. После того, как 9 февраля они собрали около 50 тысяч взвинченных и распропагандированных людей на Манежной площади, власти Москвы (прежде всего тогдашний мэр Гавриил Попов) испугались агрессивности толпы и, несмотря на то, что в этот же день у стен Белого дома прошёл не менее впечатляющий митинг сторонников Ельцина, запретили Макашову и Анпилову проведение демонстрации с возложением венков у Могилы Неизвестного Солдата 23 февраля.

Однако Макашов с Анпиловым всё равно людей собрали, а ОМОН их жестоко разогнал. Было много некрасивых сцен, когда молодые мордастые омоновцы били дубинками пожилых ветеранов войны и вся эта расправа показывалась по телевидению практически в прямом эфире. Это произвело очень тяжёлое впечатление на людей, однако с тех пор привычка запрещать демонстрации у московских властей стала неискоренимой, несмотря на полную незаконность этих запретов.

В течение всех следующих месяцев непарламентская оппозиция и примкнувший к ним чуть позже лидер «возрождённой» КПРФ Геннадий Зюганов организовывали митинги и демонстрации размахом поменьше. Следующая масштабная акция антиельцинской оппозиции состоялась только 1 мая 1993 года.

Ещё до референдума Анпилов и его компаньоны подали в мэрию заявку на проведение «традиционной первомайской демонстрации трудящихся города Москвы». Они сообщили свой предполагаемый маршрут: от Калужской площади, через Крымский мост, по Садовому кольцу, через Смоленскую площадь и далее по Новому Арбату до Манежной площади, где они предполагали провести митинг.

Нельзя сказать, что этот маршрут был новостью для московских властей. Всю весну, начиная с февраля, коммунисты и великодержавные шовинисты (они себя называли «патриотами») проводили демонстрации по этому маршруту. Правда, они собирали не больше 5–10 тысяч своих сторонников, но и на эту первомайскую демонстрацию вряд ли пришло бы больше 30 тысяч участников (хоть и заявлялось неизменно 100 тысяч).

Однако в этот раз мэрия запретила проведение демонстрации по этому маршруту и ограничила движение колонны Крымским валом. То есть по замыслу московских властей демонстранты должны были собраться на Калужской площади, пройти пару сотен метров, провести митинг перед парком Горького и разойтись. Причём сообщили они об этом Анпилову буквально накануне демонстрации.

Утром, когда люди начали собираться на демонстрацию, они увидели у входа на Крымский мост милицейскую цепь со щитами и дубинками. Это сильно разозлило людей: они не могли понять почему им не разрешают провести первомайскую демонстрацию в центре города, то есть так, как это делалось последние семьдесят лет.

Юрий Лужков, который сменил к этому времени Гавриила Попова в должности мэра Москвы, позже говорил, что запретить проведение первомайской демонстрации в 1993 году по традиционному маршруту с митингом на Манежной площади ему приказал сам Ельцин.

Зюганов тоже придерживается этой версии и рассказывает, что это силовики убедили Ельцина запретить демонстрантам пройти к Манежной площади и вообще в центр города, поскольку у них, силовиков, была якобы достоверная информация, что организаторы демонстрации попытаются предпринять штурм Кремля.

Так ли это – точно неизвестно. Организаторы демонстрации, конечно же, отрицают такие свои намерения и говорят об исключительно мирном её характере. Скорее всего, так оно и было, в милицейских протоколах, в качестве доказательства того, что демонстранты заранее готовились к насильственным действиям, описываются только «древки флагов, оканчивающиеся металлическими наконечниками». То есть очевидно, что никаких действительно серьёзных доказательств агрессивности намерений демонстрантов у властей не было. Иначе бы они не приводили таких нелепых аргументов, а предъявили бы что-то более убедительное.

В общей сложности на демонстрацию действительно собралось не больше 30 тысяч человек. При этом лишь около двух тысяч из них были молодыми крепкими мужчинами. Это были члены «Союза офицеров» и других подобных организаций, которые, впрочем, поначалу никак не выделялись и вели себя сравнительно мирно.

Разумеется, они несли плакаты «Банду Ельцина под суд» и «Мы русские – с нами Бог!» и скандировали лозунги «против капитализма» и «грабежа простых людей». Но это само по себе не было криминалом. В сущности, где, в какой стране мира, первомайская демонстрация обходится без подобного рода лозунгов? На то и 1 мая, чтобы левые всех стран проводили демонстрации «солидарности трудящихся» …

Увидев цепи ОМОНа на Крымском мосту, организаторы демонстрации приняли решение пойти не в центр, а, напротив, из центра города: по Ленинскому проспекту на Воробьёвы горы, и там, у университета, провести митинг. Они утверждают, что приняли это решение именно для того, чтобы показать отсутствие планов штурмовать Кремль.

Но на подходе к площади Гагарина их опять встретили цепи ОМОНа. Не пускали их и на Воробьёвы горы. Строго говоря, их не пускали никуда. Фактически первомайская демонстрация была запрещена: поскольку её обложили ОМОНом со всех сторон, она должна была закончиться не начавшись. Такое с первомайской демонстрацией в Москве случалось последний раз, наверное, только при царском режиме.

И тогда народ совершенно взбесился. Демонстранты стали звать молодых и крепких мужчин выдвинутся вперед, и эти мужчины не заставили себя ждать, а когда колонна демонстрантов подошла вплотную к омоновским щитам, в её авангарде уже шли сплошь здоровенные мужики, прошедшие Афганистан и Приднестровье, повоевавшие в Югославии и Абхазии, тёртые жизнью и злые.

Они практически сразу кинулись на ОМОН и прорвали цепь. Омоновцев били жестоко и беспощадно. У них отбирали шиты и дубинки, бронежилеты и каски. Их били палками и ногами, кидали в них камни, причём метили прямо в голову.

По мостовой потекла кровь. Одного омоновца задавили насмерть (сержант Толокнеев скончался от ран через четыре дня). Очень многих покалечили, разбили головы, переломали руки и ноги. Разграбив гаражи во дворах близлежащих домов, тереховцы, используя украденный бензин, подожгли милицейские грузовики. Захватив другие грузовики, они начали использовать их в качестве тарана против милиции.

Но вскоре к ОМОНу пришло подкрепление, и разъярённые милиционеры кинулись на демонстрантов. Началась настоящая мясорубка. По мере того, как на помощь омоновцам приходили всё новые и новые отряды милиции и внутренних войск, их преимущество перед демонстрантами становилось всё очевиднее. Наконец, демонстранты побежали. Омоновцы их преследовали и, загнав в Нескучный сад, начали избивать.

Одному из организаторов демонстрации, Илье Константинову (лидеру «Фронта национального спасения») удалось вступить в переговоры с милицией и договориться об окончании насилия с обеих сторон. После этого, не дойдя до площади Гагарина полсотни метров, демонстранты, скомкав начавшийся было митинг, потихоньку разошлись по домам.

Но наиболее активные из них ещё долго маленькими группами пробирались к Белому дому, где провели стихийный митинг, на котором констатировали начало в России гражданской войны и пообещали 9 мая устроить в Москве революцию.

Всё это время Ельцин блистательно отсутствовал в Москве. Филатов виновато оправдывался перед журналистами и утверждал, что Ельцин был в курсе происходившего. Но неофициально было известно, что тот «праздновал» победу на референдуме. Именно в таком, «праздничном», виде он, будто бы, и сообщил Лужкову о запрете первомайской демонстрации.

Ельцин появился перед публикой лишь 4 мая, был свеж, бодр и излучал спокойствие. По поводу событий в Москве 1 мая он сказал, что видел видеозапись, и в тот же день опубликовал совместно с Черномырдиным обращение к гражданам России, в котором говорил о недопустимости использования силы в политической борьбе, а всю вину за произошедшее на Калужской заставе возложил на депутатов и коммуно-патриотов. Он также выразил соболезнование семье погибшего сержанта и полностью одобрил действия милиции и московских властей.

Анпилов и компания метали громы и молнии. Он грозили Ельцину всенародным восстанием и обещали 9 мая привести к стенам Кремля миллион человек. Несмотря на грозные обещания, они, тем не менее, подали в мэрию заявку на проведение 9 мая демонстрации и митинга по тому же маршруту, что и 1 мая. Они также сообщили, что предполагают возложить цветы к Могиле Неизвестного Солдата.

Мэрия, тоже, видимо, решив не обострять ситуацию, заявку им согласовала. В результате ничего похожего на революцию не случилось: демонстрантов снова было около 30 тысяч, они мирно прошли по заявленному маршруту, возложили цветы, куда хотели, и даже самочинно провели митинг прямо на Красной площади. Никакого ОМОНа нигде видно не было, драться было не с кем, никто на них не обращал внимания, и к середине дня они разошлись совершенно довольные собой.

Трагедия на Калужской заставе произвела на людей тяжёлое впечатление и в определённом смысле девальвировала эффект моральной победы Ельцина на референдуме. Люди не могли понять, почему коммунисты, про зверства которых демократы рассказывали ужасы, все последние годы давали демократам спокойно проводить свои митинги где угодно, включая и ту самую Манежную площадь, а когда власть перешла к демократам, коммунистам вдруг оказалось нельзя выйти на обычную первомайскую демонстрацию. Все объяснения властей воспринимались как отговорки и оставляли неприятный осадок.

После майских праздников наступило некоторое затишье, хотя Хасбулатов со своими коллегами кинулись, конечно, использовать выпавшие им козыри, чтобы хоть как-то отыграть поражение на референдуме. Времени у них было немного: на 5 июня Ельцин назначил первое заседание конституционного совещания.новый год Россия вступила с новым председателем правительства…

Часть 2

Нужно сказать, что, вероятно, в отношениях Ельцина и силовиков за весенние месяцы что-то всё-таки произошло, и слухи о возможном разгоне IX Съезда народных депутатов имели под собой основания, поскольку, начиная уже с конца марта, Ельцин всё чаще начал прибегать к силовой риторике во взаимоотношениях с оппонентами.

Скорее всего, Коржаков и стоявшие за ним силовики говорили Ельцину, что-то в том духе, что «вечно Вы всё усложняете», «сколько можно с ними нянчиться», «нужно с ними чуть пожёстче», «вы можете на нас опереться» и «мы не подведём». И самое, наверное, больное для Ельцина: «царь ты или не царь?»

Во всяком случае очевидно, что эффект от одних только слухов (!) о возможном разгоне съезда был впечатляющим: мало того, что депутаты не набрали голосов за импичмент, хотя поначалу он и казался им неизбежным, они ещё и покорно согласились на референдум в указанные Ельциным сроки, хотя этот вопрос тоже казался нерешаемым.

Это не могло не произвести на Ельцина впечатления: простота решения и его эффективность выгодно отличали этот подход от унизительных и утомительных уговоров и разменов, которые он до сих пор использовал в бесконечных и бесплодных дискуссиях с депутатами.

Результаты референдума ещё больше вдохновили его на жёсткий подход в общении с оппозицией: народ выразил мне доверие, что мне ещё нужно? У меня есть мандат на реформы, и я не могу его потерять! Сколько можно нянчиться с этими людьми? Ведь очевидно, что они тянут нас назад, туда, откуда страна только что с таким трудом вырвалась. История мне не простит, если я им проиграю. Царь я или не царь?