Шаг за шагом он становился всё нужнее и нужнее депутатам, ему всё труднее было отказать в поддержке, ему всё сложнее было возражать, не рискуя лишиться депутатских привилегий. Не обладая ни харизмой Ельцина, ни его популярностью, он, тем не менее, к началу 1993 года вырос во вполне оформившегося лидера ельцинской оппозиции. Оппозиции разношерстной и идеологически размытой, но единой в решимости не отдавать ни грамма той власти, которая прописана была в действовавшей конституции.

По существу, Ельцин был прав: эта действовавшая конституция была непреодолимым барьером для построения как демократического государства, так и рыночной экономики. Но мёртвая, схоластическая догма о том, что «всё должно быть по закону», превращала все содержательные аргументы в бессмыслицу.

Всё, что он говорил, пропускалось депутатами мимо ушей. Для них всё было ясно: Ельцин рвётся к полной власти, ему мало его полномочий, он хочет эту власть узурпировать и стать диктатором. Тут депутаты как-то даже приосанивались, хмурили брови и говорили, что они стоят на страже демократических завоеваний и не допустят возврата к старым порядкам.

Да, разумеется, демократическое государство не может не быть правовым. Да, конечно, верховенство права – это важная часть любой демократии. Но и право должно быть адекватно потребностям общества. Как известно, в нацистской Германии все чудовищные преступления, включая Холокост, делались по закону. Поэтому слепое следование ему тоже не всегда является гарантией общественного блага. Но эту часть рассуждений депутаты слышать уже не хотели.

В таких бесплодных дебатах прошёл весь февраль и начало марта. Противостояние росло, и наступил момент, когда уже нельзя было обойтись чисто риторическими упражнениями: нужно было либо начинать подготовку к референдуму 11 апреля, либо отменить его.

Поскольку решение о референдуме было принято на VII Съезде народных депутатов, то и отменить его должен был съезд. Поэтому, когда Верховный совет принял решение о его созыве, ни у кого уже не было сомнений: референдум будет отменён, и хрупкому перемирию между Ельциным и депутатами будет положен конец. Фактически, жертвуя Гайдаром, Ельцин выиграл для реформ лишь три месяца. Это была явно не та плата, которую он предполагал получить в обмен на отставку Гайдара.

10 марта начался VIII Съезд народных депутатов. В своей вступительной речи при его открытии Хасбулатов долго и пространно рассуждал о приоритете и неприкосновенности конституции (которую депутаты в течение последних двух лет кроили и перекраивали), про опасность узурпации власти и про то, что на предыдущем съезде при принятии «Соглашения 12 декабря» депутатов «бес попутал».

Он, конечно же, признал наличие проблем во взаимоотношениях с президентом, но при этом назвал декабрьский компромисс чрезмерной уступкой и предложил депутатам от него отказаться: лучше, мол, честно признать, что они совершили тогда ошибку, чем обрушить всю конституционную конструкцию и привести страну к властной вакханалии.

Своей речью он задал тон всему дальнейшему ходу съезда, и выступления Ельцина и Черномырдина были уже бесполезны: депутаты отказались от всех своих обязательств и отменили «Соглашение 12 декабря».

С этого момента вступали в силу принятые загодя и замороженные декабрьским соглашением статьи конституции, в соответствии с которыми депутаты могли большинством голосов отменить или приостановить действие любого решения президента и правительства или вообще досрочно прекратить их полномочия.

Нельзя сказать, что Ельцин искал конфронтации. Его вполне устраивал декабрьский компромисс, он не рвался на референдум, и, тем более, не хотел предпринимать какие-то ещё более радикальные шаги. Он так же, как и депутаты, не был вполне уверен в своей победе на референдуме. Но почва для компромисса исчезла, и ситуация потребовала от него решительности.

В последний день съезда, когда стало ясно, что никакого компромисса не будет, Ельцин демонстративно покинул зал заседаний и прозрачно намекнул, что следующий ход – за ним.

Буквально через пару-тройку дней под председательством Ельцина прошло знаковое заседание президентского совета. Один за другим выступали Сергей Ковалев, Георгий Сатаров, Даниил Гранин, Эмиль Паин, Гавриил Попов и другие его члены. Они были единодушны: возможности для компромисса исчерпаны, необходимо переходить к односторонним действиям по спасению того хрупкого баланса властей, которого едва удалось достичь «Соглашением 12 декабря».

Особенно активным был Анатолий Собчак. Он рвал и метал. Он обвинял Ельцина в мягкотелости и требовал от него ни много ни мало – разгона съезда. А ведущий юридический советник Ельцина Сергей Шахрай заявил: «Особых трудностей с обоснованием введения президентского правления я не вижу».

По свидетельству тогдашнего руководителя администрации президента Сергея Филатова (он перешёл на эту должность в январе 1993 года, уйдя с поста первого заместителя Хасбулатова), Ельцин многозначительно и тяжело промолчал всё заседание. Особенно выразительно он посмотрел на Собчака, когда тот фактически обвинил его в трусости.

А ещё через четыре дня, 20 марта, Ельцин выступил по телевидению с обращением к стране. Начал он с очевидных вещей: он сказал, что когда его выбирали в 1991 году, то выбирали не столько его, сколько путь, по которому должна идти Россия. И выбор был прост и ясен – либо «назад, в коммунистический тупик», либо вперёд, по дороге, по которой идёт уже практически всё человечество. И граждане сделали свой выбор. Он, Ельцин, пытается этому выбору соответствовать. Но строительству новой России мешает постоянный кризис власти. И это не конфликт президента и депутатов, это «глубокое противоречие между народом и прежней большевистской, антинародной системой», которая сейчас стремится взять реванш.

Завершившийся VIII Съезд народных депутатов он назвал «генеральной репетицией реванша бывшей партноменклатуры». Ельцин назвал лицемерной политику, когда депутаты бесконечно клянутся в верности конституции, и при этом её «корежат и перекраивают в угоду собственным интересам».

«Съезд похоронил апрельский референдум», – заявил Ельцин. Затем он обвинил депутатов в возврате к имперской идеологии и лозунгам холодной войны, что, по его мнению, чревато катастрофическими последствиями для России.

«Съезд практически отменил систему разделения властей, свои любые действия он объявляет законными, а Конституционный суд никак не займет принципиальной позиции!», – подчеркнул президент. В итоге «правительство не может нормально работать, потому что Банком России и внебюджетными фондами безраздельно распоряжается Верховный Совет».

Но в стране, продолжал президент, не может быть двух правительств, которые ведут «принципиально разную политику». Ведь экономикой нельзя управлять «голосованиями, репликами от микрофонов, через парламентскую говорильню и митинговщину», особенно во время кризиса.

«Безвластие – это прямой путь к хаосу и катастрофе», – сказал Ельцин, пояснив, что окопавшиеся в Верховном совете работники бывшего аппарата ЦК КПСС это хорошо понимают, поскольку они и выступили «режиссёрами VIII съезда». «Нельзя позволить старой партноменклатуре опять воцариться в России, довести её до очередной революции, а значит, и гибели!»

После этого президент заявил, что возможности компромисса исчерпаны, поиски согласия с консервативной частью депутатского корпуса далее бессмысленны потому, что их цель ясна: они хотят лишить президента власти. Следовательно, он должен взять на себя ответственность за судьбу страны.

«Сегодня я подписал указ об особом порядке управления до преодоления кризиса власти. В соответствии с указом на 25 апреля 1993 года назначается голосование о доверии президенту и вице-президенту Российской Федерации», – заявил Ельцин.

Одновременно на референдум он предлагал вынести проекты новой конституции и закона о выборах федерального парламента, после чего съездов народных депутатов уже не будет.

Также он сообщил, что на период до подведения итогов референдума полномочия депутатов сохранятся, но в соответствии с вышеназванным указом никакие их решения, направленные против самого этого указа, а также распоряжений президента и постановлений правительства, юридической силы иметь не будут.

Верховный совет во главе с Хасбулатовым отреагировал практически сразу: он констатировал, что, поскольку в соответствии с решениями только что завершившегося VIII Съезда все моратории, компромиссы и «джентельменские договоренности» (известные как «Соглашение 12 декабря») отменены и, следовательно, все многочисленные поправки в конституцию (которые напринимали депутаты для себя любимых) вступили в силу, то вступила в силу и новая редакция статьи 121.6 конституции (аккурат в декабре 1992 года и проголосованная).

Эта статья предусматривала автоматический импичмент президента в случае, если он попытается распустить Съезд народных депутатов или каким-то иным способом ограничить его полномочия.

Одновременно, Верховный совет обратился за разъяснениями в конституционный суд. Однако неожиданно выяснилось, что своим обращением Верховный совет поставил это суд в непростое положение: дело в том, что Ельцин так никакого указа и не подписал! То есть суд должен был принять решение на основании лишь устного выступления президента по телевидению.

Доподлинно неизвестно, было ли это ельцинской импровизацией или так замышлялось с самого начала, но факт остаётся фактом: сообщив по телевидению, что он подписал указ и подробно изложив публике его содержание, в реальности он никакого указа не подписывал! Впрочем, есть вариант, что он его всё же подписал, но в последнюю минуту испугался и решил не публиковать его.

В любом случае у конституционного суда не оказалось предмета для анализа. В этой ситуации суд принял уклончивое решение: он констатировал, что «в заявлении президента есть признаки нарушения конституционного строя». Что это означало с практически-юридической точки зрения? Следовал ли из этого автоматический импичмент, или устное заявление было всего лишь декларацией о намерениях? Ответа на эти вопросы не было ни у кого.

Не получив никакого внятного ответа от конституционного суда, Верховный совет объявил созыв очередного внеочередного (простите за тавтологию) IX Съезда народных депутатов. Который и собрался 26 марта с целью всё-таки попробовать объявить Ельцину импичмент и отрешить его от должности.

И тут Ельцин опубликовал, наконец, свой указ под названием «О деятельности исполнительных органов до преодоления кризиса власти». Самые жёсткие пункты из него были убраны. Но осталось решение о назначении на 25 апреля голосования (референдума), хотя теперь – о доверии только лишь президенту.

В указе он также предлагал одновременно вынести на голосование новый проект конституции и проект закона о выборах парламента, но, поскольку таких проектов в согласованном виде не было и в помине, и все понимали, что за месяц они точно не появятся, эта часть указа выглядела не более, чем благим пожеланием.

Большинство членов конституционного суда тут же отмежевалось от новых депутатских инициатив: нас, мол, неправильно поняли, мы вовсе не сторонники импичмента, юридических оснований не просматривается и вообще – «давайте жить дружно».

Однако депутаты уже закусили удила. Нужно заметить, что начиная с середины февраля, ещё перед началом VIII Съезда, в среде депутатов произошли серьёзные изменения: всё большую роль постепенно стали играть депутаты-политики державно-коммунистического толка: Бабурин, Тулеев, Исаков, Павлов и другие.

Они оттеснили на второй план не только ельцинских сторонников-демократов, но и основную депутатскую массу, которая состояла из вполне политически всеядных, всегда осторожных провинциальных лоббистов. Они зарядили их уверенностью в возможной победе над Ельциным и в открывавшихся в этой связи блестящих перспективах безраздельной власти.

Хасбулатов, почувствовав, что теряет контроль над съездом, вынужден был также начать игру на обострение, что в общем-то не входило в его планы. Ему не нужна была отставка Ельцина. Он понимал, что роль национального лидера самому ему не светит. Поэтому Ельцин был ему нужен, но Ельцин слабый и компромиссный, которым он мог бы манипулировать.

Но, в отличие от Хасбулатова, эти новые вожди не хотели никакого Ельцина. Они видели на его месте себя. Каждый из них был амбициозным, харизматичным и рвался в бой. Своей энергией они увлекли съезд за собой и заметно радикализировали его. Кульминацией событий стало 28 марта: депутаты начали голосование по вопросу об отрешении президента от власти.

Ельцин, со своей стороны, решил в тот же день собрать на Васильевском спуске у Кремля митинг. Накануне голосования он прямо заявил: как бы ни голосовали депутаты, я никуда не уйду. Меня избрал народ, а не они, и только народу решать: быть ли мне президентом. Вот если депутаты согласятся на референдум, то на нём пусть и решится, кого народ поддерживает – меня или их.

Параллельно с подготовкой к митингу он провёл совещание с силовиками, на котором, по утверждению Коржакова, было принято решение в случае вынесения импичмента силой разогнать съезд. Для этого, будто бы, к Кремлю, где тогда заседали депутаты, тайно были подтянуты части внутренних войск и сотрудники президентской службы безопасности. Кроме этого, рядом с залом заседаний были приготовлены баллоны со слезоточивым газом. Сценарий был такой: если депутаты объявят Ельцину импичмент, то по громкой связи диктор сообщит им, что съезд распущен, и депутатам следует покинуть помещение. Если они этого не сделают, то в ход пойдёт слезоточивый газ, от которого депутаты сами разбегутся кто куда. Ну а особо ретивых будут силой выводить сотрудники службы безопасности.

Был ли такой план в действительности, или это плод более поздних фантазий Коржакова – неизвестно. Но доподлинно известно, что в кулуарах IX Съезда этот сценарий активно обсуждался, и многие депутаты поверили в то, что он вполне реален.