Начиная с февраля неожиданно обнаружилось, что и некоторые субъекты федерации сомневаются в необходимости проведения референдума. Этот «рояль в кустах», очевидно инспирированный верхушкой Верховного совета во главе с Хасбулатовым, пришёлся очень кстати. Теперь депутаты, сделав скорбное лицо, говорили, что, в сущности, они не против референдума об основах конституции, но это оказывалось чревато новым всплеском сепаратизма: ведь многие регионы могут отказаться в нём участвовать!

То же самое было и с дополнительными полномочиями президента. Вдруг оказалось, что они драматически противоречат действовавшей конституции РСФСР (принятой в глубоко застойном, брежневском ещё 1978 году). Тут депутаты сразу становились убеждёнными законниками и опять разводили руками: мы-то, вроде, и не против, но как же быть с верховенством права?

Разумеется, депутаты лукавили: только с ноября 1991 года по декабрь 1992 года они внесли более 400 поправок в эту конституцию. Некоторые из этих поправок принимались просто с голоса. И при желании они вполне могли внести поправки, легализовавшие дополнительные полномочия президента. Тем более что сам пост президента в 1991 году появился именно путём внесения поправок в эту самую конституцию!

Напомним, что 17 марта 1991 года прошёл всероссийский референдум по поводу введения в России поста президента. По результатам этого референдума 24 апреля 1991 года Верховный совет принял законы «О Президенте РСФСР» и «О выборах Президента РСФСР». И уже ровно через месяц Съезд народных депутатов РСФСР внёс соответствующие поправки в конституцию.

То есть Ельцин не предлагал ничего сверхъестественного: и новые, более сбалансированные с точки зрения разделения властей, основы конституции и дополнительные полномочия, которыми его наделили эти же самые депутаты чуть больше года назад, вполне можно было закрепить поправками в конституцию. Тем более что именно об этом они договорились буквально месяц назад, в декабре 1992 года, на VII Съезде.

И, разумеется, Ельцин обоснованно рассчитывал на то, что и в этот раз будет использована та же схема: референдум об основах новой конституции – поправки в конституцию – регулирующие норму законы и подзаконные акты.

Более того, он даже не настаивал, чтобы его дополнительные полномочия закреплялись поправками в конституцию, ему было бы достаточно просто пролонгировать решение V Съезда об этих полномочиях.

Каково же было его удивление, когда оказалось, что его попросту одурачили! Он, выполнив свою часть договорённостей, был поставлен депутатами перед фактом, что они свою часть договорённостей выполнять не будут: они не хотели ни проводить референдум, ни предоставлять Ельцину дополнительные полномочия для проведения реформ.

Депутаты попросту не хотели делиться своей властью. Существовавшее на тот момент положение вещей их полностью устраивало. Конституция по состоянию на начало 1993 года имела сильный перекос властных полномочий в пользу Съезда народных депутатов и назначаемого им Верховного совета.

В этом не было ничего удивительного: официальная советская теория государственного строительства отрицала принцип разделения властей как «буржуазный» и исповедовала принцип «полновластия советов». Поэтому конституция РСФСР 1978 года, которая с некоторыми изменениями дожила до 1993 года, в значительной степени соответствовала этой официальной советской доктрине.

Очевидно, что в реальной советской действительности принцип «полновластия советов» был чисто теоретической конструкцией, поскольку его выхолащивала пресловутая 6-я статья Конституции СССР о руководящей и направляющей роли КПСС. Но после отмены этой статьи, принцип «полновластия советов» выявил весь свой разрушительный потенциал. И неожиданно даже для самых себя депутаты Съезда народных депутатов РСФСР, которых выбрали скорее в декоративных и представительских целях, вдруг, после отмены 6-й статьи и развала СССР, оказались полновластными хозяевами России.

Президентские полномочия были прописаны в этой конституции весной 1991 года на скорую руку, схематично, и почти полностью зависели от доброй воли депутатов: они в любой момент могли их обрезать вплоть до превращения президента в церемониальную фигуру вроде английской королевы.

Такая ущербная позиция президентской ветви власти, конечно же, делала и президента, и правительство полностью подчинёнными воле депутатов. В этих условиях ни о каком настоящем разделении властей и принципе «сдержек и противовесов» не было и речи.

Если к этому добавить ещё и подчинённое по отношению к съезду положение судебной власти, то можно смело утверждать, что по состоянию на начало 1993 года в России не было реальных конституционных основ не только для построения демократического устройства, но даже и для решения вполне утилитарных задач, например, для проведения реальных экономических реформ и обуздания инфляции, которая в свою очередь была следствием ничем не ограниченного депутатского популизма и лоббирования.

Стреноженное правительство, каждое решение которого депутаты могли в любую минуту дезавуировать – не лучший орган для принятия и реализации тяжёлых и непопулярных мер. А между тем такие меры были крайне необходимы: в стране продолжался экономический спад, дикая инфляция уничтожала инвестиционный процесс и превращала в пыль сбережения населения.

Депутаты не были злонамеренны. Они сами оказались в ситуации, в которой вовсе не предполагали оказаться, когда в 1990 году шли на выборы. В тот момент, когда их выбирали, Россия была одной и союзных республик Советского Союза. Все сколько-нибудь значимые решения принимались на уровне Союза, а уделом республиканских депутатов было мелкое лоббирование в пользу тех регионов, откуда они были делегированы.

И избиратели на выборах депутатов в 1990 году так и рассуждали: на союзный съезд в 1989 году мы выбрали людей, которые будут заниматься законодательным процессом для построения демократического государства, а на свой республиканский съезд мы выберем людей их другого теста. Сюда мы выберем лоббистов и «доставал», то есть людей умеющих выбить из московских чиновников что-то «для народа», то есть для своего города, области или предприятия.

Что бы сейчас, задним числом, ни говорили исследователи недавней российской истории, лишь небольшое число людей весной 1990 года могло себе представить, что не пройдет и полутора лет, как СССР прекратит своё существование, и депутаты, которых они выбирали, грубо говоря, для выбивания из «московских начальников» пиломатериалов и цемента на стройку, окажутся перед необходимостью писать законы о разделении властей и рассуждать о зависимости ставки рефинансирования от инфляции.

Эти депутаты смотрели на вещи просто и незамысловато: уж коль меня выбрали мои избиратели для того, чтобы я помог им хоть как-то облегчить их нелёгкую жизнь, то нечего мне и рассуждать о высоких материях и всяких там «checks and balances». У меня есть полная власть, однако материальные ресурсы – у исполнительной власти, то есть у правительства и президента. Если мы пропишем в конституции исполнительную ветвь как независимую о нас, депутатов, если мы усилим президентскую власть так, как того хочет Ельцин, то «выбить» что-то из неё для решения моих частных, локальных задач, в том числе и тех, которые поставили передо мной мои избиратели, станет практически невозможно. Следовательно, нужно всячески тормозить принятие ельцинских поправок и сохранить принцип «полновластия советов».

Ельцин не имел возможности сопротивляться такой тактике. Юридически депутаты были неуязвимы: они были полновластны, и никто не мог противопоставить им какую-либо легальную силу, ограничивавшую их произвол. Всякий раз, когда конституция мешала им что-то сделать, они легко вносили в неё поправки, когда же им нужно было ею защититься – они мигом вспоминали про верховенство права и про её, конституции, безусловный приоритет.

Единственное, что Ельцин мог положить на другую чашу весов – это поддержку народа. Она всё ещё была у него выше, чем поддержка съезда и Верховного совета. Но, по мере углубления экономического кризиса, эта поддержка таяла с каждым днём. Именно поэтому Ельцин и настаивал на скором референдуме: чем раньше его провести, тем выше были шансы на то, что люди проголосуют за идеи, которые поддерживал он.

Ельцин оказался в ловушке: для того, чтобы вернуть былую поддержку и популярность, ему нужны были значимые успехи в экономике. Для этого нужно было остановить инфляцию. А для снижения инфляции нужно было иметь сильную позицию в противостоянии с лоббистами и прежде всего – с депутатами. Сильная же позиция была возможна лишь в случае закрепления в конституции принципа разделения властей. Но такое закрепление было полностью в руках депутатов, которые потому его и не хотели, что оно в существенной степени подрывало их лоббистский потенциал.

Так несовершенство конституционного устройства стало преградой для нормализации экономической ситуации в стране. Наверное, правильным решением был бы роспуск съезда и новые выборы и депутатов, и президента. Такие предложения периодически звучали с обеих сторон. Но всякий раз эти предложения тонули в шуме взаимных обвинений и бесплодном и лукавом депутатском фарисействе.

В этот период значительно усилилась фигура Руслана Хасбулатова. Он оказался энергичным администратором, талантливым интриганом и блистательным лицемером. Будучи человеком хладнокровным и сдержанным, он умел производить впечатление человека рассудительного, способного к компромиссу и умеющего услышать здравые аргументы.

Но в реальности он представлял собой тот тип политика, которого интересовала только власть как таковая. Он не был коррупционером, во всяком случае нам неизвестны никакие громкие скандалы, связанные с его именем. Он был тихим, по большей части закулисным администратором, который чисто аппаратными методами подминал под себя депутатов.

Малозаметными бюрократическими штрихами он вынуждал депутатов всякий раз обращаться к нему за тем или иным разрешением или благом. Получить квартиру – к Руслану Имрановичу. Получить квартиру в элитном доме – это уж точно к нему. Получить разрешение на её приватизацию – опять к нему. Включение в состав зарубежной делегации (с хорошими командировочными)? Что-то долго не подписывает, уже месяц бумага у него на столе… И так далее. Этими мелкими услугами он опутал депутатов как паук паутиной. И незаметно для себя большинство их них стали от него зависеть и быть ему «немножко» признательными.

Он не гнушался скучной и неинтересной бюрократической работы. А многие значимые вопросы формулировал для депутатов так, чтобы они воспринимали их как второстепенные и малозначащие. Съезду он говорил, что тот или иной вопрос – не масштаб съезда и просил его дать поручение рассмотреть этот вопрос на Верховном совете. Аналогично Верховному совету он предлагал дать поручение рассмотреть такой вопрос на президиуме. А президиум просил поручить решить этот вопрос лично ему.

И всё чаще можно было слышать из его уст что-то в духе: «прошу убрать из повестки заседания этот вопрос и дать протокольное поручение рассмотреть его на президиуме» – и так далее. Постепенно все сколько-нибудь значимые вопросы не могли решаться без одобрения их президиумом Верховного совета и лично Хасбулатовым.

При этом он никогда не упускал возможности публично заняться самоуничижением. Он постоянно говорил, как устал он от бесконечных претензий со стороны президента, что лично ему давно уже всё надоело и он ничего уже не хочет. Что в следующий раз он никуда баллотироваться не будет, и что только глубочайшее чувство ответственности держит его в его кресле, что на свете нет человека, который больше него хочет, чтобы все эти распри, наконец, закончились…

Хасбулатов сильно напоминал Сталина образца 1922–25 годов, когда тот руководил партийным аппаратом и незаметно переключал все рычаги власти на себя. А когда после смерти Ленина «вожди революции» вроде Троцкого и Зиновьева с Каменевым хватились, оказалось уже поздно: реальная власть утекла из их рук. Хасбулатов даже трубку курил как Сталин. И, так же как он, говорил ровным, спокойным, скучным голосом, повторяя одни и те же банальности и по несколько раз проговаривая одни и те же мысли.

Эти убаюкивающие интонации создавали у депутатов ощущение уверенности в том, что они делали. Они невольно хотели верить, что у них был лидер, который знал, куда он вёл их. Который не даст их в обиду. Профессор, доктор экономических наук. Он наверняка разбирался в том, что говорил…

Но, разумеется, в экономике Хасбулатов не понимал ничего. Защитив докторскую диссертацию по экономике США и Канады, он даже не удосужился выучить английский язык. Его «научная» работа в области исследования капиталистических стран была традиционным набором разоблачений «гнилости капитализма» и «вскрытия неизгладимых противоречий капиталистического способа производства».

Это было свойственное советской экономической науке начётничество и вульгарный марксизм, благодаря которым большинство советских «экономистов» благополучно доживало до пенсии на должностях заведующих кафедрами и профессоров.

Однако сам он был другого мнения относительно своей квалификации. И поэтому был крайне уязвлён, что с ним не советовались ни Гайдар, ни Чубайс, ни Авен, ни Шохин. То есть люди, которые в вопросах их компетенции были на две головы выше Хасбулатова.

Но Хасбулатов брал другим. Он был аппаратным гением. Этаким бюрократическим самородком. И поэтому Ельцин, при всём его опыте партийного чиновника, всякий раз проигрывал ему административные битвы – одну за другой. Хасбулатов раз за разом оставлял его в дураках и вынуждал идти на всё новые и новые уступки.

С методичностью удава он вовлекал в сферу своего влияния всё новых и новых депутатов, укрепляя то большинство, которым он уже мог уверенно манипулировать. Он влезал в каждую мелочь: как у депутата обстоят дела в семье, нужна ли помощь в устройстве детей в институт, в какую больницу положить больного отца, разбирал все дрязги и пьяные скандалы, периодически случавшиеся с депутатами, улаживал их непростые отношения с правоохранительными органами, помогал получать льготные кредиты и так далее.