Хотя Руцкой в этой должности и видел себя едва ли не вторым Столыпиным, аграрное назначение фактически означало политическую изоляцию и конец карьеры. Присоединение Руцкого к противникам Ельцина было поэтому неизбежным. Вице-президент начал ездить по стране, стараясь как можно больше быть на виду, и резко критиковать реформаторское правительство, обзывая его «мальчиками в розовых штанишках».

Руцкой и Хасбулатов возглавляли институциональных противников президента – на съездах и в Верховном совете. Но в 1992 году оказалось важно сопротивление президенту и со стороны улиц, народное, массовое, которое было для Ельцина совсем непривычным – улица всегда горой стояла за него. Это новое сопротивление и вылилось в 1993 году в московское кровопролитие, практически – в небольшую гражданскую войну.

Уже в феврале 1992 года, почти сразу после начала реформ, в Москве и других городах начались массовые митинги и демонстрации против повышения цен, причём лозунги постепенно становились всё более общими и радикальными.

А 23 февраля демонстрация ветеранов и патриотов в связи с днём советской армии была самым жёстким образом разогнана милицией и ОМОНом, новая власть впервые продемонстрировала силу и решимость не повторять ошибок власти прошлой – терпимой.

Но эффект от этого разгона оказался противоположным ожидаемому, теперь ельцинскую власть клеймили карательной, а митинги стали собираться намного чаще.

Если революция 1991 года была антикоммунистической, то в противостоянии новой власти всё большую роль играли именно коммунисты, оспаривавшие через суды (вплоть до конституционного) законность запрета КПСС и устраивавшие массовые демонстрации против антинародных капиталистических реформ и антинародного правительства, «банды Ельцина». Именно коммунистов Ельцин называл главными своими идейными врагами. Во время визита в Вашингтон в июне, выступая в Конгрессе США, он говорил: «Россия сделала свой окончательный выбор в пользу цивилизованного образа жизни, здравого смысла и универсальных человеческих ценностей […] Коммунизм не имеет человеческого лица. Свобода и коммунизм несовместимы».

Но у коммунистов нашёлся и совершенно неожиданный союзник. Вызванный антисоветским перестроечным движением интерес к до-большевистской России породил и широкие симпатии к «православию-самодержавию-народности». Благо, и сам Ельцин в своём антикоммунистическом дискурсе уделял им всё большее внимание.

Президент, говоривший о себе «Я, к сожалению, атеист», самым активным образом поддерживал русскую православную церковь и возрождение православия в России. Церкви возвращались храмы, восстанавливалось церковное просвещение, а патриарх Алексий II всё чаще принимал участие в обсуждении даже и политических вопросов.

Восстановление дореволюционных названий, реабилитация и возрождение казачества, интерес даже к монархии – и к идентификации обнаруженных в 1991 году останков расстрелянной (в снесённом им же Ипатьевском доме) царской семьи, и к современным ему зарубежным Романовым, – всё это выглядело продолжением ельцинского антикоммунизма, но всё это вызвало и неожиданный для Ельцина эффект.

На митингах и демонстрациях, клеймивших «банду Ельцина», красные знамёна коммунистов стали соседствовать с чёрно-жёлто-белыми имперскими флагами, а портреты Ленина и Сталина – с портретами Николая II. При всём историческом безумии, такие сочетания ничуть не смущали демонстрантов, во всей этой взаимоисключающей символике они видели самое своё святое – великую державу (СССР и Российскую империю), противопоставленную хищному Западу и его наймитам – Ельцину, Гайдару, Чубайсу и другим предателям великой русской идеи.

Сегодня легко видеть, что такие «красно-коричневые» несообразности имели большие идеологические перспективы. Так определилось новое противостояние: новой власти и той части общества, которую эта власть лишила советско-имперских иллюзий величия и славы.

И противостояние это становилось всё более напряжённым. Майские праздники 1992 года были отмечены пятидесятитысячной демонстрацией коммунистов и державников, требовавших судить Ельцина и его правительство за антинародные реформы и освободить невинных жертв – членов ГКЧП.

А с лета началось постоянное пикетирование телецентра Останкино. С 12 по 22 июня Останкино находилось в настоящей осаде. Осаждавшие, разбив возле телецентра палаточный лагерь, требовали предоставить им эфир и блокировали пикетами входы и выходы. 22 июня осаждавшие были разогнаны ОМОНом, что спровоцировало массовые митинги и стычки с милицией в разных местах Москвы.

Справедливости ради нужно сказать, что народная поддержка Ельцина практически весь 1992 год ещё оставалась значительной, и даже в 1993 году его рейтинг был выше рейтинга Верховного совета и его вождей. Но противостояние Ельцина с его противниками становилось всё более непримиримым – и в Верховном совете, и на улицах – и не могло не привести к самым мрачным последствиям.

На VII Съезде он опять начал искать компромиссы и играть с депутатами в размены. Причём эти размены были изначально несправедливыми: живых людей и реальные реформы он разменивал на отказ депутатов от своих «хотелок», которые они тут же заменяли новыми с невероятной изобретательностью.

Для начала съезд подверг критике действия правительства Гайдара, обвинив его, прежде всего, в ускорявшейся инфляции и, следовательно, в падении жизненного уровня россиян.

Ельцин, тем не менее, предложил съезду утвердить кандидатуру Гайдара на посту председателя правительства. В результате его кандидатура, не прошла: 486 депутатов проголосовало «против», а «за» – 467 (при 1040 депутатах). То есть даже с учётом всего того негативного шлейфа, который тянулся за Гайдаром, за него проголосовало 45% депутатов. Что было совсем немало и давало надежды на то, что съезд можно будет дожать.

Затем депутаты отказались продлить чрезвычайные реформаторские полномочия президента и даже, напротив, приняли поправки к конституции, ограничивавшие его полномочия. То есть по всему было видно, что на старте депутаты стараются максимально улучшить свою переговорную позицию.

Ельцин мог реагировать на это двояко: жёстко и компромиссно. Сделал он и то, и другое. Жёсткая реакция заключалась, как это всегда было свойственно Ельцину-оппозиционеру, в обращении к народу. Президент пригрозил съезду референдумом о доверии к правительству, его реформам и к самим депутатам, после чего призвал своих сторонников покинуть съезд.

Впрочем, он не мог не понимать, что его политический авторитет конца 1991 года во многом уже конвертирован в непопулярные реформы, и к тому же сильно подорван замысловатым полторанинским пиаром, а поэтому исход референдума совсем не обязательно был бы в его пользу.

Но даже этого демарша с референдумом и уходом со съезда хватило, чтобы депутаты сразу немного остыли. Они прекрасно понимали, что хотя авторитет Ельцина был уже и не тот, что раньше, тем не менее, он был, и немаленький. Чего нельзя было сказать о самих депутатах. Их реноме в глазах народа было значительно хуже ельцинского. И их шансы полностью провалиться на предполагаемом референдуме были значительно выше, чем у президента.

Поэтому депутаты, согласившись на референдум, одновременно согласились и заморозить только что принятые поправки, но при условии, что Ельцин предложит более приемлемую, нежели Гайдар, кандидатуру премьера.

И Ельцин решил, что настал момент отправить Гайдара в отставку. Было ли это вынужденным шагом с его стороны? Были ли шансы сохранить Гайдара? Есть разные точки зрения на этот счёт. Например, почти все члены гайдаровской команды считают, что в тот момент съезд уже пошёл на попятную, и Ельцину нужно было дожимать ситуацию, а не садиться обсуждать с Хасбулатовым кандидатуру нового премьера. Но сам Ельцин и его «старая» команда, видимо, считали по-другому.

14 декабря после напряжённых переговоров со спикером съезда Русланом Хасбулатовым (а для них понадобилось посредничество главы Конституционного суда Валерия Зорькина) Ельцин внёс на съезд для предварительного, «рейтингового», голосования пять кандидатур на должность главы правительства. В итоге секретарь Совбеза РФ Юрий Скоков получил 637 голосов; вице-премьер РФ Виктор Черномырдин – 621; Егор Гайдар – 400; генеральный директор "АвтоВАЗ" Владимир Каданников – 399; вице-премьер Владимир Шумейко – 283.

После этого Ельцин сначала переговорил со Скоковым, потом с Черномырдиным. А уже затем уединился с Гайдаром.

Закончив встречу с Гайдаром, Ельцин выступил и сказал: «Я провёл встречи в отдельности с каждым из трёх кандидатов на пост председателя правительства, которые набрали наибольшее число голосов, а затем были встреча и консультации с представителями республик, краёв, областей, автономных округов. Конечно, я был и остаюсь приверженцем (и не могу этого перед вами скрыть) Егора Тимуровича Гайдара. Именно его кандидатура в этот период могла бы быть самой удачной, самым лучшим вариантом. При разговоре с ним он напрямую не снял свою кандидатуру, но сам предложил другую…».

Егор Гайдар, по его собственным словам, поняв, что Ельцин уже для себя всё решил, не стал настаивать на своей кандидатуре. Он услышал молчаливую просьбу Ельцина: уйди сам, не заставляй меня тебя убирать. Он согласился снять свою кандидатуру и предложил вместо себя Виктора Степановича Черномырдина. И в этот раз, в отличие от Геращенко, он не ошибся.

Ельцин предложил съезду кандидатуру Черномырдина. Это предложение зал встретил овацией: такая развязка полностью устраивала депутатов – они с облегчением встретили ельцинский компромисс. Они ждали чего угодно. В депутатской среде ходили слухи, что Ельцин всех их собирается арестовать или, как минимум, разогнать силой. Немедленно «за» проголосовал 721 депутат.

Глава 8. Ельцин. Противостояние

Часть 1

После компромисса со Съездом народных депутатов в декабре 1992 года, Ельцин был вправе рассчитывать на то, что он получил от депутатов мандат на продолжение реформ. Во всяком случае, он был уверен, что этот мандат у него есть.

Именно в таком настроении 2 января 1993 года он принимал в Москве президента США Джорджа Буша-старшего, который прилетел с прощальным визитом в Москву – уже через пару недель в Белом доме его должен был сменить Билл Клинтон.

Во время этого визита был подписан договор СНВ-2 (о сокращении стратегических наступательных вооружений), который существенно ограничивал обе стороны в ядерных ракетах с так называемыми «разделяющимися головными частями индивидуального наведения». Этот договор резко снижал для обеих сторон мотивацию для первого ядерного удара и, следовательно, вероятность такого удара. И поэтому, был взаимовыгоден.

Но, конечно же, по-другому посчитали в Верховном совете: ещё одной зоной напряжения между ним и президентом стала внешняя политика. В тот момент было неясно даже кого из ельцинских министров депутаты ненавидели больше: Анатолия Чубайса или министра иностранных дел Андрея Козырева.

Вряд ли депутаты всерьёз хотели в тот момент какой-то конфронтации с Западом. При всей их кажущейся громогласной великодержавности, они всё-таки отдавали себе отчет в катастрофических последствиях такой конфронтации для России в том её положении.

Но они знали, что в противостоянии с Ельциным очень важна поддержка армии и военно-промышленного комплекса и поэтому ставили под сомнение все разоруженческие инициативы Ельцина. И, напротив, поддерживали генералов (как армейских, так и индустриальных) и всячески выказывали симпатии любым их жалобам.

Их расчёт был прост: чем больше генералы будут давить на Ельцина, требуя продолжения финансирования военных программ, начатых ещё при СССР, тем чаще либо они будут получать отказ, либо будет включаться печатный станок. И в том, и в другом случае база поддержки Ельцина будет сокращаться: в первом случае от него отвернется армия и ВПК, а во втором, из-за дикой инфляции – всё население. И тогда Ельцин станет сговорчивее и будет искать поддержки у депутатов. А бесконечные ельцинские уступки и компромиссы – это ровно то, чего они хотели от Ельцина.

Поэтому уже 12 января депутаты провели слушания по ратификации только что подписанного договора СНВ-2 и усмотрели в нем множество недостатков. Через месяц комитет по безопасности Верховного совета издал постановление, в котором ратификация договора СНВ-2 была обставлена множеством заведомо невыполнимых условий по финансированию вооруженных сил. Таким образом, вопрос ратификации Россией договора СНВ-2 был утоплен в бесконечных дискуссиях и «улучшениях».

Забегая вперед, скажем, что договор СНВ-2 так и не был ратифицирован российской стороной. Однако США в 1996 году его ратифицировали и выполнили в одностороннем порядке, демонтировав со всех своих стратегических ракет разделяющиеся головные части индивидуального наведения, заменив их на боеголовки моноблочного типа.

Когда мы удивляемся пассивности Запада в критические для России моменты 90-х годов и говорим, что Запад «проспал» Россию, не лишне будет вспомнить историю с договором СНВ-2. Возможно тогда осторожная позиция Запада не покажется нам такой уж близорукой: активно помогать стране, парламентарии которой не желали разоружения, было бы опрометчиво…

Таким образом, эйфория Ельцина от декабрьского компромисса со съездом прошла у него уже к середине января, тем более что 9 и 10 января Хасбулатов опубликовал в «Российской Газете» большую статью (в двух частях!), в которой поставил под сомнение достигнутые на VII Съезде договорённости между президентом и депутатами.

Напомним: эти договорённости состояли в том, что президент соглашался на отставку Гайдара и на назначение премьером того, кого порекомендует съезд, а съезд, в свою очередь, соглашался на сохранение чрезвычайных полномочий президента при проведении экономических реформ и на проведение 11 апреля всероссийского референдума по основным положениям новой конституции.

Однако к концу января необходимость исполнения депутатской части обязательств всё чаще и громче начала ставиться под сомнение самими депутатами. Их логика была проста и незатейлива: уж коли Ельцин свою часть обязательств выполнил и убрал Гайдара, то зачем нам выполнять свою часть? Теперь, в обмен на её выполнение, мы можем потребовать у Ельцина новых уступок! Ведь давно известно, что «оказанная услуга ничего не стоит».