Помимо высоких постов и званий к должности первого секретаря обкома КПСС прилагались и те самые партийные привилегии, против которых Ельцин будет бороться во времена Перестройки.

Речь, разумеется, не идёт о буквальной коррупции, но дело в том, что каждой ступени номенклатурной лестницы были присвоены не только соответствующие ей полномочия, но и соответствующий материальный уровень. Для первого секретаря обкома это были лимузин «Чайка» с шофёром, большая квартира, комфортабельная загородная дача, специальный продовольственный распределитель, возможные загранпоездки, особая медицина и многое другое, недоступное простым смертным. И такое положение в то время ничуть не смущало Ельцина, и нет никаких свидетельств тому, что он чувствовал какое-то неудобство от такой вопиющей социальной несправедливости.

Но привилегиям этим нужно было соответствовать. Прежде всего – упорным и эффективным трудом руководителя, причём таким, чтобы труд этот был замечен в Москве. И Ельцин старался. Его патрон Яков Рябов говорил о нем: «Так получилось, что несколько моих друзей учились вместе с Ельциным. Я решил спросить их мнение о нём. Они говорили, что он властолюбив, амбициозен, что ради карьеры готов переступить даже через родную мать. «А если ему дать задание?» — спрашиваю. Они говорят: «Любое задание начальства он разобьётся в лепёшку, но выполнит».

И он выполнял. Так, в 1977 году он выполнил двухгодичной давности решение Политбюро о сносе Ипатьевского дома – места расстрела последнего императора и его семьи в 1918 году (удивительно, отчего этого не сделали раньше).

Но при этом, став первым секретарём обкома партии, Ельцин выбрал для себя особый стиль правления и особый образ руководителя. Эти стиль и образ не им были, разумеется, придуманы и не являли собой ничего принципиально нового для советской номенклатуры. Но они были слишком трудозатратны и хлопотны для большинства партийной элиты, поэтому Ельцин явственно выделялся на фоне этого большинства.

Эти стиль и образ имели две взаимосвязанные стороны.

Первая из них – позиция «суров-но-справедлив», восходящая к сакральной в российской истории фигуре Петра I и возникавшая (как в имперское, так и в советское время) с неизбывной периодичностью, и в центральной, и в местной власти, вплоть до сталинских «солдат партии» на высоких постах. Позиция эта подразумевала отдачу всего себя делу (будь то повышение обороноспособности, защита православия-самодержавия-народности, построение социализма в одной стране или борьба с коррупцией).

Таким делом для Ельцина стали победы Свердловской области и её предприятий во всевозможных социалистических соревнованиях с другими областями и предприятиями, за что область, заводы и сам первый секретарь получали ордена, медали и переходящие красные знамёна. К делу этому Ельцин подошёл с большим энтузиазмом. Работая (как сам он пишет) по 12 часов в день, он вникал во все подробности – от выполнения плана Уралмашем до повышения удоя в отдалённом колхозе (известен случай, когда Ельцин лично выгребал навоз из коровника, взяв себе в помощники местных руководителей, – очевидно, в качестве воспитательной меры). А отдавая делу всего себя, он мог требовать того же и от подчинённых. Любые их нарушения или злоупотребления (от строительства дачи до слишком частых перекуров) влекли за собой быстрое и суровое наказание: увольнения, исключения из партии и, в любом случае, устрашавшую начальственную выволочку. Так же бдительно, как и за выполнением своих хозяйственных поручений, Ельцин (как и положено первому секретарю) следил за идеологической чистотой в области, сурово пресекая любые сомнительные с точки зрения советской идеи темы в печати, кино, на радио и телевидении.

Особое внимание Ельцина привлекали дела, связанные с его специальностью – строительством. Что тоже вполне укладывалось в позицию «суров-но-справедлив» и соответствовало главному делу первого секретаря. Рукотворных памятников ельцинскому правлению в Свердловске и области осталось множество – театры, дворец культуры, музей, цирк, дом кино, дом печати, дом политического просвещения, дом молодёжи, дом шахмат, дорога из Свердловска в Североуральск. В области началось активное строительство жилья для рабочих (и переселение их в это жильё из бараков) и «молодёжных жилых комплексов» (по особой комсомольской программе). Началось даже строительство метрополитена, разрешения на это строительство Ельцин добился в Политбюро (для того, чтобы трудящимся Уралмаша, как он выразился, «возвращаться домой с первомайских и октябрьских демонстраций на метро»). Впрочем, открытия метро в Свердловске он так и не дождался – строительство началось в 1980 году, но открылись первые станции только в 1991. Самым же заметным памятником стало новое здание свердловского обкома КПСС – возвышающаяся над окрестными домами двадцатитрёхэтажная башня, прозванная горожанами «член партии», – не только самое высокое здание в городе, но и самое высокое здание обкома во всём СССР.

Впрочем, нужно помнить, что всё это масштабное строительство, как и другие дела Ельцина, вовсе не были его произвольными автономными начинаниями. Все сколь-нибудь важные решения принимались в Москве, откуда шло и финансирование этих решений, и контроль за их выполнением. Главной задачей руководителя было добиться принятия решения в ЦК партии (или даже в Политбюро) и организовать его реализацию.

Вторая сторона особых стиля и образа Ельцина как главы свердловского обкома также не была особенно новой и неожиданной, но вызывала гораздо большее недоумение в Москве, чем первая. Это была особая публичность, то, что называлось «близостью к народу».

Советский Союз не был демократическим государством, вся власть безраздельно принадлежала руководству КПСС, пропагандистская система неустанно обличала и осуждала «буржуазную демократию» Запада. Но при этом идеалом и центром официальной идеологии была именно демократия – советская. Хотя с точки зрения политической эта демократия (власть советов) представляла собой прямую ложь, наивысшей ценностью для этой идеологии был советский народ, герой и труженик. Все дела, совершавшиеся в СССР, так или иначе провозглашались ориентированными на этот народ и на его благо. Конечно, советский народ был в этом случае только абстракцией, не имея ни лица, ни воли (воля формировалась в Политбюро). Но формально он состоял из людей, по большей части из честных тружеников – рабочих и крестьян.

К ним и обращался Ельцин, вызвав недоумение в Москве. В отличие от большинства областных или республиканских руководителей, он стал фигурой намного более публичной, чем это требовалось от первого секретаря обкома. Ельцин выступал на заводах, общался с работниками колхозов. В специальном телеобращении он призвал жителей области помочь с уборкой картофеля (а достаточно было бы разнарядки по предприятиям). С мая 1982 года он стал устраивать публичные встречи для ответов на прямые вопросы с представителями разных профессий, причём начал с самой неудобной аудитории – со студентов и преподавателей вузов области. Уже после смерти Брежнева, в декабре 1982 года он час с небольшим отвечал на вопросы в прямом эфире местного телевидения. Вопросы, правда, отбирали перед этим несколько месяцев.

То есть Ельцин вышел в народ. Хотя такая позиция не могла осуждаться наверху прямо, потому что вполне соответствовала партийному идеалу «близости к народу», она была весьма необычна для эпохи Застоя. Партийное руководство всех уровней давно превратилось в элиту почти исключительно кабинетную и замкнутую не только от неконтролируемого обновления, но и от возможных неожиданностей общения с народом (иначе, как в письмах с мест в газеты и в формальных отчётах на съездах и заседаниях).

Ельцин же вышел не к тому народу, который гордо шествовал к коммунизму на советских плакатах, а к живым людям. И люди эти вполне оценили такие жесты, будучи совсем не избалованными непосредственным общением с руководством. Относительно молодой, говоривший без бумажки, отвечавший на вопросы (даже и неудобные – о бытовых проблемах в области), требовательный и суровый к другим начальникам и полный энергии первый секретарь немедленно получил большую популярность. И сам же её оценил. Видимо, с этого времени Ельцин почувствовал вкус к публичности, которая теперь навсегда стала его коньком, которая выгодно отличала его от московской геронтократии и которая в будущем во многом обеспечит ему президентское кресло. Ельцин становился харизматиком (что неудивительно при позиции близости к народу на посту главы области), но пока только областного значения.

Но для дальнейшей карьеры мало было одних только харизмы, энергии и суровости, одного сколь угодно самоотверженного труда.

Кроме всего этого нужно было иметь, с одной стороны, вполне определённые личные качества – рабоче-крестьянскую простоту, идеологическую непогрешимость, незапятнанный моральный облик (довольно, впрочем, свободный – неумеренное пьянство, к которому склонен был Ельцин, большим грехом не считалось; зато предметом гордости первого секретаря было полное исключение из его лексикона мата).

А с другой стороны (и это, видимо, было главным и обязательным для карьеры свойством), нужно было умение оперативно ориентироваться в раскладе номенклатурных сил, умение заводить нужные знакомства, находить нужные покровительства и соответствовать ожиданиям покровителей. Всем эти качествам Ельцин вполне соответствовал.

Самое полезное из знакомств Ельцин завёл среди коллег – первых секретарей обкомов, причём давних и проверенных. Ещё с 1965 года томский обком партии возглавлял Егор Кузьмич Лигачёв, начавший подавать большие карьерные надежды после смерти Брежнева. Настолько большие, что в 1983 году новый генсек (генеральный секретарь ЦК КПСС, то есть совершенно всевластный правитель СССР) Андропов взял его в Москву для работы в ЦК партии. Именно Лигачёв и рекомендовал впоследствии перевести крепкого хозяйственника Ельцина, хорошо зарекомендовавшего себя в Свердловске, в Москву.

Будучи первым секретарём Свердловского обкома КПСС, Ельцин получал и все положенные для столь высокого поста дополнительные звания и должности, облегчившие его дальнейший путь в Москве. По линии советов: в 1978 году он стал депутатом Верховного Совета СССР, формально высшего государственного органа страны, ничего, впрочем, не решавшего. По линии партийной: на XXVI съезда КПСС в 1981 году он был избран в её Центральный Комитет, как и положено было первым секретарям обкомов. Наконец, даже по линии военной: не служивший в армии из-за отсутствия трёх пальцев Ельцин сделался полковником запаса.

Но продолжиться карьера Ельцина могла только в Москве, в Центральном Комитете КПСС.

Глава 2. Ельцин. Москва

В 1985 году начался отсчёт новой истории не только СССР, но и всего мира. Правда, это мы сейчас так хорошо всё понимаем. А тогда о чем-то таком нельзя было даже помыслить, настолько железобетонным и нерушимым казался Советский Союз.

Уже потом, задним числом, нам рассказали, что он был обречен. Что Рейган загнал его в неподъемную гонку вооружений, что вторжение в Афганистан высосало последние соки, а падение цен на нефть окончательно добило его экономику. Что сельское хозяйство после сталинской коллективизации и хрущевских авантюр, несмотря на все усилия, окончательно легло, и импорт зерна стал критически важен для выживания страны.

Но в тот момент не только внутри страны, но и за ее пределами никто не мог себе даже представить, что не пройдет и шести лет, как Советский Союз развалится, а его экономика будет лежать в руинах. (В 1989 году ЦРУ подготовило секретный доклад президенту США, в котором утверждало, что на горизонте двадцати лет оно не видит никаких серьезных проблем для существования СССР).

А в начале 1985 года в Москве доживал последние дни уже третий за три года генсек. Это был старый бюрократ из брежневского окружения Константин Устинович Черненко. Как всякий партийный функционер, начинавший свою карьеру еще при Сталине, Черненко был абсолютным коммунистическим ортодоксом и чрезвычайно осторожным бюрократом.

Кроме того, к моменту восхождения на властный Олимп он был глубоко больным человеком и в отведенный ему судьбой недолгий срок правил страной, как тогда говорили злые языки, «не приходя в сознание».

Его предшественник – бывший шеф КГБ Юрий Владимирович Андропов – слыл человеком с большим, чем у Черненко, кругозором, но даже у него не было понимания того, что стране нужны были радикальные реформы, поскольку она находилась в экономическом и идеологическом тупике.

Все разговоры о реформах не шли дальше изучения опыта венгерского «гуляшного социализма», да и этот опыт обсуждался как невероятно смелое новаторство на уровне крамолы…

Так или иначе, но сначала вокруг Андропова, а потом, по наследству, вокруг Черненко сформировалась группа относительно молодых партийных функционеров, которые начали осторожно обсуждать возможные реформы в СССР, которые тогда стыдливо назывались «совершенствованием хозяйственного механизма».

Эта группа включала в себя высокопоставленных работников аппарата ЦК КПСС (включая уровень секретарей ЦК) и состояла в основном из выходцев из регионов. Большинство из них были в прошлом (так же, как и Б.Н.Ельцин) первыми секретарями обкомов или крайкомов партии (например, М.С.Горбачев или Е.Л.Лигачев), а некоторые – директорами крупных предприятий (Н.И.Рыжков или В.И.Долгих).

В нашу задачу не входит анализировать все интриги и альянсы, которые складывались в высшем руководстве СССР в середине 80-х. Тем более, что наш герой, Борис Ельцин, в то время всё ещё находился в Свердловске и к этим интригам не имел практически никакого отношения.

10 марта 1985 года умер, провожаемый злыми анекдотами, старый и немощный Константин Устинович Черненко, а уже 11 марта молодой, симпатичный и бодрый Михаил Сергеевич Горбачев был избран генеральным секретарем ЦК КПСС.

Новый генеральный секретарь мало походил на своих предшественников – он был живым, в отличие от обычных для того времени монументальных кабинетных старцев во власти. Проявилась эта живость сразу же, и вовсе не только в выступлениях не по бумажке (с живыми речевыми ошибками) и в очевидной даже с телеэкрана энергии нового правителя СССР.