Эта приватизация сферы услуг осуществлялась двумя способами: через выкуп предприятий по остаточной стоимости по заключённым раннее договорам аренды (примерно 50% предприятий) и через аукционы и конкурсы (другие 50%). Трудовым коллективам при участии в аукционе и конкурсе давалась скидка с конечной цены торгов в 30%.

Этот гандикап фактически убил конкуренцию на аукционах и конкурсах, и предприятия, как правило, доставались трудовым коллективам по стартовой цене, то есть - за бесценок, поскольку стартовая цена устанавливалась по остаточной стоимости активов предприятия.

Это была ещё одна грандиозная раздача государственного и муниципального имущества в руки трудовых коллективов, измеряемая миллиардами долларов.

Фактически к концу 1992 года малая приватизация была завершена, и Россия обрела частные сферы общественного питания, торговли и бытовых услуг, которые к сегодняшнему дню, в результате жёсткой конкуренции, стали отраслями с сервисом и эффективностью мирового уровня.

В июне 1992 года Верховный совет, наконец, утвердил предусмотренную еще прошлогодним «Законом о приватизации» «Государственную программу приватизации государственных и муниципальных предприятий». Правительство и Госкомимущество немедленно утвердили все необходимые для её реализации подзаконные акты. Наконец появилась правовая и методическая основа для «большой» приватизации, то есть для приватизации промышленности.

Этой программой были предусмотрены три варианта приватизации предприятий, в соответствии с которыми от 25 до 50 % акций предприятий передавались практически бесплатно работникам предприятий, а остальные акции продавались на аукционах и конкурсах. Это была ещё одна, третья, масштабная раздача собственности народу, также измеряемая огромными суммами.

Однако утверждение этой программы Верховным советом стало плодом компромисса между ним и правительством. В обмен на её утверждение правительство пообещало придумать какую-то форму реализации уже принятого Верховным советом ещё в прошлом году «Закона об именных приватизационных вкладах», который правительство, строго говоря, злостно игнорировало. Так родилась идея чековой приватизации.

14 августа 1992 года Ельцин подписал указ о «ваучерной» приватизации. Речь шла выдаче каждому гражданину России ценной бумаги, номинал которой примерно соответствовал его доле в российском богатстве (за исключением недр, лесов, трубопроводов, дорог и, первое время, телевидения) с тем, чтобы эту бумагу обменять на акции того или иного предприятия или просто продать по рыночной цене. Акции предприятий должны были продаваться на специальных чековых («ваучерных») аукционах, причём не меньше 29% акций каждого предприятия.

И это была новая, четвёртая, бесплатная раздача собственности народу, организованная правительством Ельцина и Гайдара. Чубайс в короткие сроки осуществил невероятную по масштабам акцию: фактически провёл перепись населения, составил и выверил списки граждан, напечатал и до конца 1992 года выдал всем гражданам (включая младенцев) по приватизационному чеку.

Параллельно он подготовил и начал приватизацию промышленных предприятий в масштабах, которые невозможно было до этого представить: в течение пары лет было приватизировано более ста тысяч промышленных предприятий. Причём не менее 29% акций практически каждого из них было продано на специализированных чековых аукционах, то есть за пресловутые «ваучеры».

Безотносительно политических оценок этой программы, нельзя не признать, что по масштабам и организованности, это было нечто беспрецедентное в истории России, и именно после реализации этой программы за Чубайсом закрепилась устойчивая репутация выдающегося менеджера, этакого административного танка, который может реализовать программу любой сложности.

Разумеется, ваучеры скупались наиболее предприимчивыми бизнесменами и директорами заводов для участия в приватизации. Разумеется, большинство людей не знало куда их девать и, в лучшем случае, вкладывало в акции своего предприятия, а в худшем – продавало за бесценок. Некоторые граждане тупо обменивали приватизационный чек на бутылку водки. Всё это так.

Но, во-первых, то же самое было бы, если правительство вместо «приватизационного чека» ввело бы «именные приватизационные вклады». С той лишь разницей, что продавался бы не ваучер, а право этим вкладом воспользоваться. Это было бы немного сложнее оформить, но это попросту означало, что граждане дешевле продавали бы их, и большее количество посредников (нотариусов, юристов, банкиров и так далее) по ходу дела на этом поживилось бы.

А во-вторых, приватизационный чек был вовсе не злонамеренным изобретением коварных Ельцина или Чубайса. Он возник из бессмысленного упрямства Хасбулатова и его приспешников в Верховном совете, которые просто отказались отменять популистский и, по большому счёту, бессмысленный «Закон об именных приватизационных вкладах». И компромисс, который они требовали от правительства в обмен на принятие «Государственной программы приватизации», породил этого уродца – «приватизационный чек». Который тут же не понравился всем, кто его требовал…

Гайдар всегда говорил, что не будь этого давления со стороны Верховного совета, приватизация так и осталась бы чисто денежной, какой она и была в первой половине 1992 года.

Так или иначе, но объективный наблюдатель не может не признать, что четыре масштабные раздачи собственности, учинённые правительством в течении буквально пары лет, имели место, и их нельзя было игнорировать. Они были грандиозными, и они коснулись самых широких слоёв населения.

Это был очевидный факт. И при правильной государственной информационной политике этот факт совершенно справедливо мог бы трактоваться как вполне разумная мера правительства по беспрецедентно щедрой компенсации потерянных ещё весной 1991 года (в павловскую реформу) вкладов населения. Но что случилось с этим очевидным фактом? Ничего… Он не был замечен.

Михаил Полторанин, командир всей государственной пропагандистской машины и, прежде всего, телевидения (частных телевизионных компаний тогда ещё не было) сделал всё, чтобы очернить и профанировать приватизационную программу и выставить её как антинародную аферу.

Весь акцент делался лишь на том, что часть акций (меньше 50%) продавалась ограниченному числу богатеев (а кому они должны были продаваться?) и замалчивался полностью тот факт, что больше половины государственной собственности раздавалась народу практически бесплатно.

Телевидение было забито коммунистами и «красными директорами», которые на все лады рассуждали о грабительской приватизации. Профессор Хасбулатов и генерал (уже генерал) Руцкой практически ежедневно радовали публику своими тягучими и безграмотными монологами.

На государственном телевидении бесконечно крутилась (несмотря на категорические протесты Гайдара и Чубайса) реклама «Нефтьалмазинвеста», МММ им. Мавроди и фирмы прочих аферистов, которые, обещая невероятные барыши, даже не скупали, а просто собирали приватизационные чеки у населения, и которые на поверку оказались, конечно же, банальными финансовыми пирамидами.

И что мы теперь, через тридцать лет, имеем в сухом остатке? Мы имеем того же Авена, который в качестве очевидного факта сообщает нам об антинародной политике правительства Гайдара и о том, что оно не озаботилось компенсацией сбережений граждан. И это говорит министр того правительства! Что же тут говорить об остальных «комментаторах» …

Все попытки Гайдара достучаться до Ельцина натыкались на его лукавую формулировку: «Я не позволю воссоздать снова отдел пропаганды ЦК КПСС!». Ельцину вдруг понравилось играть роль защитника свободы слова в ситуации, когда одна часть правительства и Верховного совета критиковала другую часть правительства.

И эту его позицию можно было бы признать отчасти справедливой, если бы не то обстоятельство, что у нападавших были в руках все информационные ресурсы страны, а у оборонявшихся – никаких. И Ельцин не мог этого не понимать. Но при этом ответственность за ситуацию в стране была распределена (не без его участия) в обратной пропорции.

Почему Ельцин повёл себя так в этой ситуации? Что мешало ему дать правительству Гайдара трибуну для изложения (и пусть даже пропаганды) своих реформ? Что в этом плохого? По большому счету – неизвестно.

Те объяснения, которые мы слышали до сих пор как от апологетов Ельцина, так и от его недоброжелателей, выглядят какой-то софистикой и наводят на мысль о разновидности политического мазохизма. Но всё наше знание о Ельцине говорит, что мазохистом он точно не был. А значит все эти объяснения – не больше, чем гадание на кофейной гуще.

Ельцин, который так живо и заинтересованно взялся за проведение экономических реформ в стране, который так активно и содержательно поддержал Гайдара, который положил на алтарь реформ весь свой авторитет политика, вдруг перестал себя с этими реформами отождествлять и решил от них дистанцироваться. Что ж, это был его выбор.

Справедливости ради нужно сказать, что в отличие от «красных директоров», которые сами скупали у работников либо приватизационные чеки, либо купленные за эти чеки акции своих предприятий, большинство населения никаких серьёзных выгод от чековой приватизации не получило, так или иначе продав свои доли российского богатства за гроши.

Не обладая ни достаточной информацией, ни умением и желанием играть в финансовые игры, неуверенное в самой политике приватизации и её долговременности, это большинство, подстрекаемое к тому же полторанинскими СМИ, постепенно склонялось к оценке приватизационных чеков как обмана народа.

Вместе со всё более очевидным и резким имущественным расслоением это наносило новый и сильный удар по популярности и авторитету не только Чубайса и Гайдара, но и самого Ельцина.

«Старая» ельцинская команда, состоявшая частью из свердловских партийных кадров (Лобов, Ильюшин, Петров), а частью из тех, с кем Ельцин сблизился уже во время противостояния с Горбачёвым (Скоков, Полторанин, Коржаков) наверняка шептала ему на ухо, что «мальчики» – уже отработанный шлак, что они сделали своё дело, что теперь задача заключалась в том, чтобы дистанцироваться от них и канализировать всё недовольство народа на этих «завлабов», а самому потихоньку уходить на удобную и безопасную позицию «президента всех россиян», этакого отца народа…

Возможно, этим и объясняется такая двусмысленная позиция правительственных СМИ в отношении как к приватизации, так и в целом к реформам гайдаровского правительства. Но другая правда заключается в том, что этот тонкий медийный манёвр по отделению Ельцина от правительства не удался. Да, скорее всего, он был уже невозможен: слишком сильно Ельцин слился с реформами и их персоналиями.

В результате всех этих манёвров, компромиссов и «хитрых» комбинаций, Ельцин сам себе выстрелил в ногу: он не сумел дистанцироваться от реформ, а в результате устроенной Полтораниным компании по их шельмованию, реформы прочно стали «грабительскими» и «антинародными». А сам Ельцин – их олицетворением.

В декабре 1992 года собрался VII Съезд народных депутатов России. Отношения между депутатами и президентом за прошедшее с предыдущего съезда время нисколько не улучшились, несмотря на правительственные и финансовые компромиссы Ельцина.

Напротив, эти компромиссы убедили депутатов в том, что несгибаемого героя-победителя несложно согнуть: нужно требовать абсурдно многого, а после – предложить переговоры. На переговорах демонстрировать нарочитую конструктивность и идти на уступки, тогда и Ельцин, со своей стороны, согласится уступить. В результате вы получите то, что хотели, без всяких реальных потерь со своей стороны.

В значительной степени такая позиция депутатов опиралась на абсурдность тогдашнего конституционного устройства: вся власть в стране принадлежала Съезду народных депутатов. Он мог отменять указы Ельцина, а Ельцин, в свою очередь, обязан был выполнять все решения съезда. В сущности, это была игра в одни ворота. И как только депутаты поняли это, их лоббистские аппетиты затмили все другие факторы, и ельцинское политическое большинство на съезде начало постепенно таять.

Ничего удивительного в этом не было: невозможно построить демократию без разделения властей. А этого разделения при таком конституционном устройстве не было и в помине. Всевластный съезд, который с голоса вносил поправки даже в конституцию, конечно, мог вить верёвки из исполнительной власти.

Единственное, что мог Ельцин противопоставить этому – это прямую поддержку народа. Но именно её он теперь постепенно терял. Отчасти это происходило по объективным причинам: слишком тяжёлые времена переживала страна. Но отчасти в этом был виноват и сам Ельцин.

Компромиссы 1992 года дались Ельцину тяжело. Прекрасно зная и понимая ту среду, которая ему противостояла на съездах, среду «хозяйственников», он никак не мог смириться с давлением, которое она на него оказывала. Реакции Ельцина раз от раза становились всё более резкими, рождая и всё более агрессивное сопротивление депутатов.

Если ещё в декабре 1991 года депутаты почти единогласно поддерживали Ельцина, то с самого начала 1992 их оценки и решения становились всё более враждебными и бескомпромиссными – как в отношении реформ, так и в отношении всех других ельцинских дел, вплоть до непризнания депутатами ими же утверждённых Беловежских соглашений.

Конфликт разгорался и не мог не привести к большому взрыву. Помимо известных коммунистов и патриотов-державников вроде генерала Альберта Макашова, противников Ельцина возглавили двое. Во-первых, это был спикер Верховного совета и съездов народных депутатов Руслан Хасбулатов, умело этими съездами управлявший и, собственно, формулировавший претензии к Ельцину и его обвинения.

А во-вторых (редкий случай в мировой политике), это был вице-президент, избранный вместе с Ельциным – Александр Руцкой. В отличие от сдержанного и слегка ироничного Хасбулатова, военный лётчик Руцкой имел политический облик, схожий с обликом Ельцина – образ сильного решительного и победного вождя. Но стать таким вождём Ельцин ему не позволил. После победы над ГКЧП, в которой вице-президент сыграл заметную роль, Ельцин фактически отстранил его от какой бы то ни было политической активности, поставив, в конце концов, руководить реформами в сельском хозяйстве.