Трагедия тогдашней России состояла лишь в том, что, в силу особенностей её исторического развития, в стране не нашлось никакой (даже близко) группы практикующих администраторов и управленцев, профессионально готовых эту незамысловатую программу реализовать с пониманием того, что они делают.

Единственной относительно дееспособной командой оказалась группа молодых академических ученых во главе с Гайдаром. И замена этой команды на, допустим, команду Явлинского (Сабурова и прочих), ничего бы в этом плане принципиально не поменяла: одни академические «мальчики» пришли бы на смену другим университетским «ребяткам». В любом случае правительство не состояло бы из матерых и малообразованных мужиков «от сохи» или «от станка», к которым так привыкла публика за годы застоя и с которыми так легко и приятно было «решать вопросы».

В сущности, всё, чего хотели депутаты, это, во-первых, отмежеваться от «антинародного» курса и показать своим избирателям, что они пекутся исключительно и только о них и к «грабительским» реформам не имеют никакого отношения, а во-вторых, им просто хотелось иметь в правительстве более «коммуникабельных» министров, с которыми можно было бы «решать вопросы». А «вопросов» у каждого депутата накопилось немало, равно как и желания все их «порешать». Ведь за их спинами стояли легионы лоббистов, которые хотели от правительства только лишь денег, льгот и «индивидуальных схем».

Столкнувшись же с угрозой отставки правительства, депутаты во главе с Хасбулатовым немедленно отступили, поскольку неизвестность их пугала даже больше, чем «антинародное» правительство. Их можно понять: чёрную работу всё равно нужно было сделать, а коль так, то пусть её делают те, кого не жалко. Им лишь нужно было отмежеваться от этого курса, но не мешать ему осуществляться.

Казалось бы, атака была отбита и можно было продолжать двигаться тем же курсом. Но нет. Так не считал сам Ельцин. На него сильное впечатление произвела спонтанная отставка команды Гайдара, о которой его никто не предупредил и которая для него самого оказалась сюрпризом. Ельцин вдруг почувствовал, что он породил некую самостоятельную политическую силу, которая может оказаться опасной и для него самого.

Мы уже упоминали о том, что Ельцин не вполне доверял этим столичным мальчикам с университетскими дипломами, учёными степенями и с хорошим английским языком. Это была среда, которую он не знал, никогда в ней своим не был, и которая всегда для него была загадкой. Его знакомство с ней началось в 1989 году, в МДГ, и оставило неприятный осадок: он чувствовал холодную снисходительность и недоверие к нему со стороны академика Сахарова и остальной профессуры, и это его задевало.

Гайдар ему был симпатичен больше остальных. В нём был уральский корень от матери (дочери писателя Павла Бажова), он был прост, умел всё толково объяснить, не унижая собеседника заумными рассуждениями, к тому же с ним было интересно чисто по-человечески, в том числе и за столом. Он был молод, обаятелен, от него исходили сила и энергия. Он был сыном контр-адмирала Тимура Гайдара и внуком Аркадия Гайдара, он был настоящим искренним патриотом, и Ельцин это чувствовал.

К остальным членам команды он относился намного холоднее. Чубайс пугал его своим радикализмом, Авен – тем, что говорил быстро и непонятно, а Лопухин, наоборот, тем, что любил выступать долго и нудно.

Команда Гайдара тоже относилась к Ельцину по-разному. В целом она была лояльна ему, но лишь в той степени, в которой сам Ельцин был лоялен идеям демократии и модернизации. Эти люди (за редким исключением) не готовы были бы пойти за Ельциным, вздумай он, например, каким-то образом реставрировать коммунизм советского образца.

Разумеется, между собой члены команды Гайдара обсуждали президента, и оценки его самого и его политики (в зависимости от того или иного контекста) варьировались в достаточно широком диапазоне от «спаситель отечества» до «пьяное мурло».

Из апрельского кризиса Ельцин сделал для себя несколько важных выводов. Первый вывод состоял в том, что реальным лидером команды является Гайдар, а не Бурбулис. Бурбулис познакомился с ними лишь восемь месяцев назад и знал их ненамного лучше самого Ельцина.

Второй вывод заключался в понимании Ельциным необходимости инфильтрации в команду «своих» людей – понятных ему до деталей хозяйственников. И, соответственно, отставки какого-нибудь наиболее подходящего для такой экзекуции члена команды Гайдара в целях «острастки» и вообще, чтобы они не забывали, кто в доме хозяин.

Третий вывод состоял в том, что Гайдар становится самостоятельной политической фигурой и в какой-то момент может составить Ельцину конкуренцию.

Нельзя сказать, что Ельцин не чувствовал этой опасности с самого начала. Ещё в ноябре, когда он рекрутировал Гайдара в правительство, он (и особенно Бурбулис) дали ему и его товарищам ясно понять, что их миссия – чисто техническая, и к рычагам политического влияния их никто допускать не собирался.

Поэтому команда не получила никакого доступа к управлению государственными СМИ, прежде всего – телевидением (ими командовал пользовавшийся безраздельным доверием Ельцина Михаил Полторанин). Она была лишена права голоса при обсуждении кандидатур на должности силовиков. И, что вообще было курьёзом для команды, осуществлявшей экономические реформы, она никак не влияла на денежную политику центрального банка (ЦБ).

Справедливости ради нужно сказать, что в последнем случае речь не шла исключительно о ельцинском недоверии: руководителя ЦБ назначал Верховный совет лишь по предложению президента. Но и с этой оговоркой трудно себе представить команду, которая боролась, например, с инфляцией, и при этом не имела рычагов влияния на масштабы эмиссии и размер учетной ставки. И как с такой команды можно было спрашивать за те разрушительные последствия, которые нанесёт не согласованная с ней масштабная эмиссия денег?

Так или иначе, но Ельцин изначально поставил команду Гайдара в положение похожее на положение бывших царских офицеров, нанятых Троцким во время Гражданской войны в качестве «военспецов»: ими пользовались в узкоспециальных вопросах и в случае чего «расставались» без всякого сожаления. И, разумеется, всякое поражение относилось на их счёт: «красные комиссары» – «старые борцы» (вроде Полторанина или Лобова) были вне подозрений и вне критики.

Апрельский же манёвр правительства показал, что несмотря на нелояльные реформам государственные (подконтрольные Полторанину) СМИ, которые давали слово всем без исключения критикам правительства, но при этом крайне редко позволяли выступать самому Гайдару и его министрам с разъяснениями своей политики, Гайдар, проявив пугающую самостоятельность, нашёл поддержку у значительной части ельцинского электората и у большинства независимых от Полторанина СМИ.

Ельцин решил использовать этот кризис со съездом и слегка откорректировать и само правительство, и его курс. Поэтому он изобразил готовность идти на компромиссы, которых от него уже никто к тому моменту не требовал.

Все наблюдатели практически единодушно утверждают, что после демарша с отставкой правительства, Хасбулатов, который к тому моменту уже в значительной степени превратил съезд в подконтрольную ему «машину для голосования» (как это случилось – отдельная история, к которой мы вернёмся позже) был растерян, у него не было никакого сценария на этот случай, и всё могло кончится лишь «отдельными критическими замечаниями» съезда при «поддержке курса правительства в целом», но Ельцин решил по-другому.

Он поехал в Белый Дом к Хасбулатову (что само по себе было не в стилистике Ельцина) и вступил с ним в переговоры. Вот как описывает Бурбулис результаты этих переговоров: «Они сели, посидели с Хасбулатовым. Где-то, наверное, через час Ельцин вышел. Причём это тоже такая ситуация странная по нашему типу отношений. Он вышел и, форсируя нашу встречу, говорит: «Геннадий Эдуардович, поговорите с Русланом Имрановичем, он вам сейчас кое-что скажет». Я захожу, и мне Хасбулатов говорит: «Ну вот, мы договорились с Борисом Николаевичем, что тебе нужно уйти в отставку. Это поможет дальнейшей правильной работе. По крайней мере у правительства будет больше возможностей».

Напомним: Бурбулис – это человек, который прошёл с Ельциным всё, начиная с 1989 года. Человек, который помог ему победить на трёх выборах. Который был с ним на баррикадах в августе 1991 года. Который взял на себя труд формирования правительства реформ и всю тяжесть текущей работы. Так вот, у Ельцина попросту не хватило мужества сообщить ему об отставке. Он оставил это удовольствие Хасбулатову.

Ельцин прекрасно знал, что Хасбулатов ненавидел Бурбулиса. И также он знал, что он его ненавидел за то, что Бурбулис в конфликте с Хасбулатовым всегда отстаивал интересы Ельцина. И тем не менее, он решил дать Хасбулатову полностью насладиться его победой и унижением Бурбулиса.

Прагматики скажут – молодец Ельцин, решил вопрос: сбросил балласт, избавился от человека, который ему надоел до чёртиков и к тому же раздражал оппонентов. И, тем самым, сохранил правительство во главе с Гайдаром. Но при более содержательном анализе мы увидим, что тем самым Ельцин заложил традицию характерных только для него «сдач». Сдач исподтишка, трусливых и не по-мужски мелких. Когда ельцинские апологеты рассказывают нам про его масштаб и «матёрое человечище» вспоминайте про отставку Бурбулиса и следующие за ним отставки, и картинка станет более объёмной…

Уволенный из первых вице-премьеров Бурбулис ещё оставался госсекретарем РФ. Но уже в мае его должность стала называться «Государственный секретарь при Президенте РФ», а осенью он был тихо уволен и с этой должности в связи с ее ликвидацией.

Первым вице-премьером был назначен Гайдар, который и стал фактическим главной правительства, а 15 июня, перед официальным визитом в США, Ельцин это закрепил формально, уйдя с поста премьер-министра и назначив Гайдара исполняющим обязанности.

Часть 3

Но отставкой Бурбулиса «компромисс» не исчерпывался. Ещё в мае, до того как поставить Гайдара во главе правительства, президент Борис Ельцин подписал Указ «О мерах по стабилизации экономики АПК», который предписывал «Правительству Российской Федерации совместно с Центральным банком Российской Федерации в десятидневный срок внести предложения о выделении в апреле-октябре 1992 года дополнительных кредитных ресурсов в размере 70 млрд. рублей с направлением их в первоочередном порядке на проведение весенне-полевых работ, а также об инвестиционном кредитовании сельских товаропроизводителей».

Затем Ельцин уволил (той же стилистике, что и Бурбулиса) министра топлива и энергетики Владимира Лопухина и ввёл в правительство представителей «хозяйственников», отчего общий курс реформ не мог не измениться.

Своими указами в мае и июне он сделал заместителями председателя правительства известных «хозяйственников»: Владимира Шумейко, Григория Хижу и главу Газпрома Виктора Черномырдина (как раз на место Лопухина). А в июле исполняющим обязанности главы Центробанка стал Виктор Геращенко.

Все они, в отличие от молодых реформаторов, разделяли мнение народных депутатов о спасительности смягчения денежной политики. То есть – о выделении бюджетных денег на нужды предприятий, регионов и граждан.

Но, поскольку доходов бюджета для этого заведомо не хватало, речь могла идти только о кредитовании правительства Центробанком, то есть, проще говоря, об эмиссии денег и резком увеличении денежной массы. Уже в мае правительство (которым всё ещё руководил Ельцин) впервые с начала года взяло в ЦБ кредит (73 миллиардов рублей) на покрытие дефицита бюджета.

Всего же во втором полугодии 1992 года правительство взяло в ЦБ кредитов на сумму около 5 триллионов рублей. И ещё примерно столько же ЦБ выдал кредитов напрямую коммерческим банкам. Включился на полную мощность печатный станок, и последние барьеры на пути гиперинфляции рухнули.

Так началась коррекция курса правительства. Деньги (в основном дешёвые кредиты) выделялись на спасение нерентабельных предприятий, на уборку урожая, на ликвидацию кризиса неплатежей, на социальные программы, на заработные платы всё ещё бастовавшим шахтёрам и так далее.

Если до начала реформ невозможно было купить товары из-за их отсутствия на рынке, а в начале реформ товары появились, но не оказалось денег для их покупки, то теперь деньги были, но деньги эти стремительно дешевели, а потому не решали ни проблемы снижения уровня жизни населения, ни проблем финансирования промышленности и сельского хозяйства, ни кризиса неплатежей. А поскольку деньги стремительно дешевели, их надо было печатать всё больше и больше, и эта воронка засасывала всё: доходы граждан, накопления, инвестиционный капитал, бюджетное планирование и сам здравый смысл.

По некоторым подсчётам к началу 1993 году инфляция в России составила 2600%. Цены росли колоссальными темпами, заработные платы (и, тем более, индексировавшиеся пенсии и пособия) за ними не поспевали, отчего покупательная способность населения снижалась ещё больше.

Вклады населения в Сберегательном банке обесценились к концу года полностью и превратились в ничто. Невозможность предугадать, насколько «деревянный» рубль упадёт завтра по отношению к свободно обменивавшемуся с 1 июля доллару, перевела большую часть расчётов или в эти доллары (а после запрета в марте 1993 года слово «доллары» было заменено на «у.е.» – условные единицы), или в безденежный бартер.

В начале осени Гайдар настоял на сокращении расходов и выправлении дефицита бюджета. Но в ноябре, после того как Виктор Геращенко стал не исполняющим обязанности, а уже полноправным главой Центробанка (то есть был утвержден Верховным советом), он никого уже не слушал и уверенно начал новую мощную денежную эмиссию. Евгений Ясин вспоминал: «с приходом Геращенко в Центробанк первая попытка финансовой стабилизации была окончательно сорвана».

Но ответственность за инфляцию, утрату населением банковских накоплений, снижение реальных заработных плат и продолжавшийся спад производства была возложена не на «хозяйственников» и не на ЦБ, а на проигравшего в борьбе с ними Гайдара.